Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

— Ты сегодня натянута как струна, — замечает Вирджиния, застывшая по левую руку от меня. Мы стоим на той самой позиции, которую нам с утра определила Дама: отсюда мы обязаны разносить подносы, заваленные изысканными яствами и деликатесами.

— Я просто задумалась, — признаюсь глухо.

Она бросает на меня мимолетный взгляд:

— И о чем же все твои думы?

Да как ей это объяснить? Как мне растолковать ей, что я проживаю эти чертовы пророческие сны, настолько осязаемые и страшные, что они штурмуют мой мозг каждую ночь, не меняясь ни в единой детали, и полностью лишают меня воли? И прямо сейчас я воочию созерцаю, как они воплощаются в реальность: эта проклятая церемония неизбежно приведет к тому, что Артура прикончит собственный брат.

И это далеко не всё.

«Если то, что поведал мне Элайджа, — чистая правда…» — Ты не хочешь делиться? — снова пробует она, вырывая меня из удушающего оцепенения, в которое я провалилась.

— Нет… дело в том… — я судорожно колеблюсь. — Что, если Зло уже находится в стенах этого дворца? — Изрекаю я эти слова с глухим страхом.

Вирджиния прыскает от смеха, словно я несу полнейший абсурд:

— Это было бы чистым самоубийством со стороны этой твари, её бы уничтожили на месте в ту же секунду. Не думаю, что оно настолько идиотично.

Его.

Бы.

Уничтожили.

На месте.

Несколько раз судорожно массирую шею, делая глубокий, тяжелый вдох.

— Ты бледная как смерть… Ты что, прячешь Зло в подвалах этого замка? — шутит она.

Мой взгляд лихорадочно сканирует зал в поисках возможных путей к бегству, но здесь яблоку негде упасть, а весь периметр намертво оцеплен шеренгами вооруженной стражи. Всё полностью блокировано. Всеобщее внимание ложится на резкий, трубный глас гвардейских рожков: вот он — его торжественный выход в эту адскую, капканообразную западню. Он шагает строго к престолу ради блага королевства, которое уже совсем скоро превратится в его самого лютого и беспощадного врага.

Артур

Вспышки фотокамер слепят меня; я мерно шагаю по ковровой дорожке, пока алчные взгляды буравят меня шаг за шагом. Меня окружают маски с притворными, дежурными улыбками — в моем лице все эти люди видят лишь шанс урвать новые выгодные связи и заключить полезные политические союзы.

Вот кем я стал.

Поднимаюсь на помост с тяжелым сердцем человека, идущего на смертную казнь. Эдоардо и отец уже восседают в креслах по бокам от престола, а Жрецы заняли свои места на трибунах первого ряда.

— Сегодня мы собрались здесь ради события, которого трепетно ждали долгие годы. — Верховный жрец подходит ко мне, крепко сжимая в руке микрофон, а в его глазах полыхает безумный блеск. — Ради события, которое спасет нашу землю и наш народ. — Он взирает на меня так, словно я — недостающий фрагмент головоломки, который позволит ему праздновать триумф. — Сегодня мы чтим нашу великую историю.

Шквал громоподобных рукоплесканий затапливает залу, и удушье с новой силой сдавливает мне грудь; делаю глубокий вдох и тянусь к галстуку, слегка ослабляя узел. Ни одна тварь среди присутствующих никогда не поймет, что эта корона для меня — самая страшная из цепей.

Пытаюсь перевести дух, пока Жрец на заднем плане без умолку вещает об истоках монархии. Мой взгляд падает на отца: он делает мне едва заметный знак рукой, требуя успокоиться, и боковым зрением лихорадочно проверяет, не уловила ли пресса мою минутную слабость.

— Перейдем же к первому этапу. — Склонив голову, слуга смиренно протягивает Жрецу длинный кожаный футляр. Тот распахивает его и извлекает меч с золотым эфесом, в центре которого красуется массивный драгоценный камень, а остро заточенное лезвие ослепительно сверкает на свету.

— От лица Жрецов я вручаю тебе сегодня клинок, которым ты искоренишь любого врага, посмевшего угрожать нашему королевству.

Он протягивает меч мне, и едва мои пальцы смыкаются на рукояти, как вспышки камер и овации взрываются с удвоенной силой. Сжимаю эфес; тяжесть оружия наглядно доказывает, что металл для него ковали высшего качества.

Двое гвардейцев выносят на помост крупный круглый предмет, скрытый под глухим черным полотном.

— А теперь, по завету твоих великих предков, взгляни на свое отражение в зеркале преемников и поведай нам, что ты видишь.

Один из бойцов сдергивает ткань, являя залу ростовое зеркало в потемневшей от времени серебряной раме. Это то самое зеркало, о котором предупреждал отец; поймав его многозначительный взгляд, я чувствую, как он безмолвно понукает меня продолжить.

«Такова вековая традиция церемонии. Ты обязан будешь вслух заявить, что видишь чистый свет. Добавь это вранье в список своих последних одолжений этой семье».

Приближаюсь к стеклу и несколько секунд гипнотизирую глазами свое отражение. С виду — самое обычное зеркало. Единственное, что я отчетливо в нем вижу, — это собственную глухую обреченность, и чем дольше я всматриваюсь, тем большее омерзение испытываю к самому себе.

Мертвой хваткой сжимаю рукоять меча в пальцах.

Бред про чистый свет — это просто великая ложь, которую из поколения в поколение скармливали толпе. И теперь я, как идеальная марионетка, тоже безропотно солгу всем.

Поворачиваюсь к Верховному жрецу.

— Я вижу свет, — выдыхаю я шепотом, словно бездушный паяц, зазубривший свои реплики назубок и не способный ни на что, кроме механического повторения.

Взрыв ликования вторит довольной, сытой улыбке Жреца, и меня вновь слепят объективы репортеров.

— Отлично, переходим к финальному обряду… — с пафосом провозглашает Жрец, и на помост плавной походкой поднимается придворная девушка, бережно удерживая обеими руками бархатную подушечку. На ней покоится венец из чистейшего золота, инкрустированный бриллиантами колоссальной красоты.

Кажется, все вокруг застыли в немом восхищении, кроме отца. Он в дикой тревоге буравит взглядом пространство за моей спиной.

Что с ним стряслось? Собираюсь обернуться, но в эту самую секунду оглушительный треск разлетающегося на куски стекла намертво парализует залу.

Древнее зеркало уничтожено, его осколки мелким крошевом усыпали песок у моих ног.

Оно взорвалось само по себе, без малейшего физического воздействия. Среди знати поднимается испуганный, нарастающий ропот. Двое лакеев торопливо выбегают вперед, стремясь поскорее убрать остатки рамы.

Верховный жрец поспешно прочищает горло:

— Какое счастье, что Ваше Высочество успел совершить обряд, иначе мы бы упустили священный этап, — пытается он разрядить обстановку. — Мы велим восстановить его. Продолжим с того места, где остановились.

Церемония возобновляется, порядок восстанавливают с такой легкостью, словно вековой артефакт не разлетелся в щепки у всех на глазах без единой видимой причины. Внимательно сканирую лица сидящих в зале вельмож — никто из них не выглядит по-настоящему встревоженным.

Тяжело вздыхаю. «Может, я просто окончательно превратился в параноика… может быть…» Но тут я замечаю, что отец продолжает неотрывно гипнотизировать взглядом ту самую точку, где только что высилось зеркало. Его глаза дико расширены, лоб покрылся крупными каплями пота, а сам он бледный как полотно. Словно воочию лицезрел восставшего покойника.

— Властью, дарованной мне Небесами… — Жрец бережно приподнимает золотую корону обеими руками.

Его губы беззвучно шевелятся, но я больше не слышу ни единого звука. Его голос доносится до меня глухо, будто сквозь толщу воды, пока не растворяется в звенящей пустоте окончательно. Кончики пальцев немеют от резкого покалывания, я мертвой хваткой вцепляюсь в эфес меча. Что, черт возьми, со мной происходит? — …провозглашаю тебя Королем этой нации, — улавливаю я финальный аккорд его речи, после чего Жрец повелительным жестом велит мне склонить голову.

Покорно повинуюсь, и неподъемная тяжесть золотого венца камнем давит мне на затылок.