Неслучайное совпадение (ЛП) - Рэй Рокси

Я что, с ума сошёл? И если да, подействовали бы на волка-перевёртыша таблетки от безумия?

— Потому что это определённо кажется подозрительным, разве нет?

— Подозрительным в том смысле, что вы считаете, будто кто-то каким-то образом намеренно повредил опору крыши, чтобы она магически упала идеально и навредила вашему брату?

— Не понимаю, почему вы говорите это таким тоном, детектив, когда магия существует. Хорошая ведьма могла бы⁠…

— Послушайте, это старый дом, и там произошло жестокое нападение с применением магической защиты, которая удержала всё, включая запах, внутри места преступления. Логично, что несколько вещей могли расшататься или повредиться. Понимаю, эмоции сейчас на пределе, и вы переживаете то, через что ни один ребёнок не должен проходить, но это просто несчастливое совпадение.

— Несчастливое совпадение, — повторяю я, хотя инстинкты вопят, что это ложь. — Верно, детектив Пра… Туторилло. Я буду иметь это в виду.

Сбрасываю звонок и смотрю вниз по коридору. Может… может, мне просто нужно немного поспать, чтобы перезагрузить мозг и свыкнуться с новым адом, в котором я живу.

Сон ускользает от меня.

Не то чтобы это удивительно, но определённо разочаровывает. В кои-то веки я согласен с братом: отключить мозг хотя бы на пару минут было бы приятным облегчением от водоворота, творящегося у меня между ушами.

Я пробую все техники, которыми пользовался за свои тридцать три года, но лежать там, в тишине, оказывается просто невыносимо. Я всё снова вижу сцену в кабинете. Она преследует меня, как собственный призрак, только я прекрасно осознаю, что каждый раз, когда разум вызывает её, он делает её чуть хуже.

Это не прекратится, если я что-нибудь с этим не сделаю, поэтому я выбираюсь из постели и возвращаюсь к месту преступления.

До того как магическое сообщество открыло себя людям около двухсот лет назад, такое место преступления оцепили бы на несколько дней, и на уборку ушло бы немало времени. Однако теперь в правоохранительных органах есть всякий магический народ, и мне пообещали, что кабинет магически вычистят, как только всё тщательно задокументируют как физическими, так и зачарованными способами. Надеюсь, если я увижу комнату в её обычном состоянии, а не как сцену из фильма ужасов, это поможет моему мозгу перестать снова и снова прокручивать тот момент.

Меня снова поражает ощущение, что всё слишком нереально, и я не могу не задуматься, не заперт ли я в кошмаре. Поначалу это едва заметное предчувствие беды, но оно становится всё сильнее, пока почти не превращается в барабанный бой у висков, когда я поворачиваю ручку двери того, что ещё вчера было кабинетом отца.

Теперь это гробница.

Пустая гробница, впрочем, или по крайней мере я на это надеюсь. Глубоко вдохнув, я продираюсь сквозь своё беспокойство и открываю дверь.

И меня встречает полная, абсолютная нормальность.

Ни крови. Ни ощущения ужаса и предательства, страха и боли. Даже пылинки нет, всё собрано каким-то судебным магом из команды, занимавшейся нашим делом. Это жутковато, но наконец кошмарный образ в моей голове начинает отступать.

Полностью он, конечно, не исчезает. Боюсь, это зрелище останется в моих воспоминаниях, пока я не стану старым и седым, но оно хотя бы теряет часть своей остроты, поэтому я делаю ещё один шаг внутрь.

Потом ещё.

Не знаю, что мной овладевает, но я медленно обхожу комнату, позволяя взгляду блуждать там, где ему хочется. Криминалисты проделали поистине невероятную работу, зачаровав все улики и отправив их в свои лаборатории, но кое-какие мелочи всё же не на месте.

Я знаю кабинет отца как свои пять пальцев. Толстая подставка, которой он всегда пользовался для утреннего чая, лежит не с той стороны стола. Лютер сделал её для него одним летом, и отец всегда дорожил ею.

— Они поставили его книги не туда, — размышляю я вслух, замечая его любимые книги, «Гималаи!» и «Разборчивый альфа», на полке за столом, а не на маленькой книжной подставке, которую наша мать нашла во время одного из своих походов по комиссионкам.

Стол отца был его островом, и ничьим больше, и он всегда держал на нём самое дорогое для себя. В том числе несколько фотографий всей нашей семьи и нас, детей, по отдельности (даже Джексона), в позолоченных рамках, свои книги, подставку, модель самолёта, которую собрал Крис, и наши дипломы.

С годами появлялись и другие мелочи, как обычно бывает с детьми, пока они растут. Если бы он хранил их все на столе, у него не осталось бы места для работы, поэтому время от времени он убирал одни вещи в ящики и доставал другие.

— Слева дела, справа то, что важно, — бормочу себе под нос, прежде чем сесть в то самое кресло, в котором нашёл отца.

Наверное, немного мрачно, но в каком-то смысле это помогает мне заземлиться. Да, я увидел нечто по-настоящему ужасное, нечто травмирующее, но теперь этого здесь нет. Всё вычистили, моего отца отправили на вскрытие, и скоро я его похороню. Кресло — просто кресло, его в нём больше нет.

Держа эту мысль в голове, я открываю ящик справа и смотрю на его сокровища. Вижу ужасного оригами-журавлика, которого когда-то пытался сделать в пятом классе, помещённого в маленький акриловый контейнер, слегка пожелтевший от времени. Маленькую деревянную фигурку утки, которую Лютер, вероятно, вырезал ещё до моего рождения. Там есть фоторамка размером с мою ладонь, покрытая макаронами многолетней давности, ленточками и другими маленькими поделочными штучками, а внутри — фотография отца и Пенелопы. Похоже, снимок мог быть сделан в её первый день в школе-интернате, куда все мы, ВанМарки, ходили с детского сада до выпускного класса.

Под всеми этими мелочами от нас, детей, лежат особенные вещи, принадлежавшие моей матери.

— Он никогда о тебе не забывал, — бормочу я, думая об Эйслинг ВанМарк и короткой жизни, которую она прожила. Моё единственное утешение в том, что родители наконец снова вместе, и, может быть, мой отец станет тем Каспианом, каким был до того, как слишком рано потерял свою пару.

Часть меня чувствует, будто я пересекаю какую-то личную границу, но другая часть тоскует по связи, которую у нас так несправедливо отняли. Поэтому я говорю себе, что просто выбираю вещи, с которыми отец хотел бы быть похоронен. Хотя после смерти матери он стал довольно закрытым человеком, я нутром чувствую, что он хотел бы упокоиться со своими самыми драгоценными вещами.

О некоторых предметах я уже знал, например о помолвочном кольце моей матери и ожерелье связи, которое он подарил ей, когда они стали вечными сужеными, но кое-что меня удивляет, например выцветший и загнувшийся по краям журнал о садоводстве. Я помню, как мать счастливо листала его каждый раз, когда зимняя хандра становилась слишком сильной, а тяга заняться рассадой просыпалась с новой силой.

— Ты любила ухаживать за территорией, — говорю я. Прежде у меня никогда не было привычки разговаривать с мёртвыми, но внезапно количество потерянных близких у меня выросло на триста процентов. Проговаривание вслух не даёт мне чувствовать себя совсем потерянным.

Заземление. Я просто заземляюсь.

Не совсем покой, безмятежность и контроль, но это и не нужно. Так кажется правильным.

— Теперь у нас для этого есть персонал, ты, наверное, знаешь, но отец следил, чтобы они поддерживали всё в порядке и всегда сажали твои любимые цветы.

Иногда трудно совместить романтичного, заботливого мужчину со строгим, требовательным и часто холодным альфой. У меня было восемь лет с ним до его самого страшного горя, чего не скажешь о моём брате Джексоне.

Я продолжаю упоминать кое-какие вещи матери, иногда отца. Ничего существенного, но это помогает мне меньше теряться в моменте. Однако мой монолог сходит на нет, когда я дохожу до разворота с рекламой прямо посреди журнала о садоводстве. Не то чтобы реклама в журналах так уж поражала, но меня завораживают её гламур и элегантная женщина в центре.