Мальбом: Хоррор-цикл - Смирнов Алексей Константинович

- Вы куда? - охранник, пропустив Техорского, заступил остальным дорогу.

- Со мной, - объяснил Техорский.

- Да?

Охранник посторонился. Потом он рассуждал с голенастой секретаршей и объяснял, что Техорский привел верную бригаду.

В приемной Удыч подобрал журнал, уронил. Они разбрелись, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.

Явились клиенты.

Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.

Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.

- Разговор есть, - признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком. - Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими.

- Какие ж они гориллы? - взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.

- ...Следи внимательно, - предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики. - Сейчас я нарисую четвертый!

- Не вижу, - раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.

- Смотри, смотри!

- А чего мне смотреть, - Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик. - Ты сам не зевай!

Колдун вздохнул:

- Партия!...

Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.

- ...Ну, это свинство, - обиделся Скобарь и встал.

Встал и толстый молодой человек:

- Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.

Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.

Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.

Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.

Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.

- Это психи какие-то, - говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.

Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.

- Можно нам в морг? - поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.

- Нельзя. Вы ему кто?

- Близкие люди, - бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.

Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.

- Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.

Отпустили уже за полночь.

Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.

- Нужно в морг, - настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла. - В городе только один судебно-медицинский морг.

- Не пустят, - вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном - таким же бесцветным, таким же непреклонным.

- Ничего, - Кропонтов поднял воротник. - Мы рядышком постоим.

- Подежурим, - задумчиво согласился Совершаев.

По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:

- Это не надолго.

- Дня два.

- Не больше трех.

- Погуляем в сторонке.

- Надо узнать, где похоронят.

- Не похоронят, а кремируют.

- Нет, у него сестра набожная. Похоронят.

- Это хорошо.

- Почему хорошо?

- У меня есть палатка.

- Не отходи, возьми меня под руку.

- Тут узко, втроем не пройти.

- Тогда цепью.

- Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.

- Понял.

- Дай я тебе руку на плечо положу.

- И я тебе.

- Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.

- В палатке замерзнем.

- Не замерзнем, сейчас тепло.

- А потом?

- Потом будет потом.

Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.

Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:

- Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.

По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.

- И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают - не по-людски так свинячить, среди могил-то.

Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.

В криках звенело отчаяние.

И даже досада.

Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.

Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.

По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.

- Я в этих делах разбираюсь, - уверял он диктофон. А диктофон шуршал - такая маленькая машинка, что ей еще рано было слушать страшные истории.

- Эти, что пока его держали, померли на треть.

Сторожу подлили в стакан.

- Потом обоих затянуло! - сторож ожил и привстал, нависая.

- Всех затянуло, - объяснил он через минуту.

Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.

- Это все? - спросили у него.

- А как же, все, - ответил сторож.

На самом деле он рассказал не все, а почти все.

Когда разоренная насыпь затихла и перестала дышать, в песке проступила железная скоба. Она появлялась медленно, густея и ржавея - перекрученная, обтерханная.

И, полностью проявившись, какое-то время лежала.

Потом ее наподдали.

Мальчишки, ловившие на кладбище птиц, нашли эту скобу в траве. Один подобрал ее и долго носил в кармане. Он полюбил кладбище и все чаще приходил туда; сперва -поохотиться, потом уже просто так.

На это обратили внимание.

Но все обошлось, потому что в какой-то момент этот мальчик, сунув руку в карман, наткнулся на давно забытую ржавую железяку и вышвырнул ее в реку.

Это была важная река, она поила весь город; что до мальчика, то он поправился почти совершенно.

© апрель 2002

Композиция третья

Мне не нужна бандана

Детские страхи совсем не беспочвенны.

О, нет.

Я позволю себе утверждать, что они полезны, они выполняют важную работу. Страх подобен транспорту. Он допускает, он изгоняет. Я расскажу вам, как я скрывался. Вам наплевать, и мне до вас не докричаться, но я расскажу, покуда не потерял сознание.

Это была сущая мука. Я не знаю, как очутился в этом чертовом месте. Возможно, мое появление было вызвано топологическими заскоками - вернее, загибами, в которых происходили заскоки. Еще вернее: не «в которых», а «в которые». Не иначе, как я заскочил в такой загиб.

Надо мной подшутил некто сильный и глупый. В противном случае, откуда бы у меня взялись средства, позволившие мне слиться с толпой? Он пожалел меня? Он забавлялся мною?

В чем я уверен точно, так это в том, что я спал; я заснул в своем доме, не зная беды и опрометчиво видя в нем крепость, а пробудился на лавочке - ошеломленный, голодный и брошенный. Передо мной по бульвару расхаживали... короче говоря, мне стоило больших усилий не выдать себя и не закричать. Судя по их равнодушным физиономиям, я ничем не отличался от прохожих. Я был одет, как они, но в карманах моих было пусто, и - что говорить попусту, я сразу осознал грозившие мне голод и грустное прозябание. Это было совсем не похоже на похождения какого-нибудь художественного героя, который прочесывает незнакомую местность, заглядываясь на шпили и башенки; он бродит, глазея по сторонам, он пленяется витражами, огибает ратушу, цокает на собор, умиленно рассматривает сверкающих голубей. Он выписывает бесконечные восьмерки, огибая пруды, он подмигивает лебедям и бросает монетку в фонтан. Последнюю. Бросает, прохаживается, зевает и просыпается лишь с пробуждением желудочного сверла. Тогда до него доходит, что живому существу нужно жрать. И фабула начинает разворачиваться. Он нищ. Я не стал дожидаться сверлящего чувства. И без него было ясно, что мне придется как-то обеспечивать свое существование - при том условии, конечно, что я не сумею найти дорогу обратно.