Мальбом: Хоррор-цикл - Смирнов Алексей Константинович

- А ты не можешь проснуться?

- Зачем же мне просыпаться? Мне попадет. Я и так непослушный. Меня, как обычно, связали перед сном... залепили рот...

В нетерпении я стал пританцовывать.

- Пойдем к тебе, птенчик, - я украдкой оглянулся, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит и не видит. Свадебный поезд распался; вокруг кастрюли образовалось кольцо, и все визжали; я с облегчением понял, что им не до нас. - Пойдем, ты покажешь мне, где ты спишь. Пойдем в постельку, я сниму пластырь, я развяжу тебя.

Судя по глазкам, оловянным и послушным, паршивец действительно спал. Его движения приобрели сомнамбулическую окраску - мои, вероятно, тоже.

- У папули есть ножик, - сообщил он ни к селу, ни к городу. - Огромный, с желобком и зазубринами.

Я подталкивал его к выходу. Опозоренный автомат, потерявший всю свою балаганную притягательность, казался значительно меньшим, чем был.

Мы вышли; город плыл, кренились башни, прогибалась лента шоссе. Хлопали петухастые флаги, солнце смотрелось в луну. Мальчик повел меня через улицу, и мы остановились перед богатым зданием, каких я не знал прежде - ну, еще бы, сказал я себе, ведь я не дома, но скоро отправлюсь домой. Мы начали подниматься; мой провожатый поминутно оглядывался, а я тяжело ступал, бренча директорским серебром.

Секундой позже - я как-то не запомнил ни дверей, ни как мы вошли - мне предложили стул, и я сел, собираясь с мыслями. Оголец нырнул под одеяло. Я пошарил глазами по полу, там валялись обрывки бумаг и веревочные хвосты. На стене, в специально сшитом чехольчике, висели портновские ножницы. Стены и половицы были в разноцветных пятнах; треть комнаты занимал добрый комод.

- Вы кто, дядя? - парнишка, наконец, догадался задать очень важный вопрос.

Я поежился под оболочкой, почавкал естественным ртом.

- Сейчас ты узнаешь. Тебе нравятся страшные сны?

- Не очень, - он сел в постели. - Ты - страшный сон?

- Не без того, - я распахнул дверцы комода и шагнул внутрь. - Кошмары прячутся в шкафах, не правда ли?

Малый кивнул, прижимая к груди призового карлика.

Я присел на корточки, взялся за дверцы и сомкнул их перед собой.

- Смотри внимательно, - предупредил я специальным замогильным голосом. Какие-то тряпки мешали мне сидеть, пришлось их сдернуть.

- Я уже боюсь.

- Правильно делаешь. Я - монстр!

С этими словами я распахнул дверцы и вывалился обратно в комнату.

Мой гостеприимный хозяин нерешительно засмеялся:

- Какой же вы монстр! Вы самый обычный... Вы просто дурачитесь!

- И как же, по-твоему, выглядят монстры? - осведомился я с непритворным участием.

Тот пожал плечами.

- Как в кино. Такой... заросший... С ручищами... В татуировках. Волосы собраны в хвост, и на голове платок такой, злодейский.

- Бандана? - подсказал я.

- Да, она, - закивал малец.

- Мне не нужна бандана, - улыбнулся я, встал во весь рост и взялся за горло. Я нащупал молнию и потянул ее вниз, камуфляж разъехался, и я выпростал правую ногу.

Игрушка выпала из лапок, мерзкий детеныш вжался в подушку.

- Правда же, не нужна? - я сделал еще один шаг. Теперь я уже полностью избавился от костюма. Мне очень мешали шоры - такая штуковина у здешних на глазах. Долой шоры! Прочь шоры!

Я сорвал их и бросил в угол. Мой кругозор значительно расширился.

Поганец соскочил с кровати и, отчаянно визжа, бросился к двери.

- Папа! Баба! - орал он. - Бегите сюда! Скорее бегите сюда!

Я упер руки в боки, захохотал. Тот дергал дверь, его чешуйчатый хвост бился об пол.

- Мама! - разевала пасть эта каракатица. - На помощь! Здесь человек! Настоящий человек!...

Темная щель под дверью вспыхнула светом. Родители, шлепая лапами и колотя хвостами, спешили на помощь. Вокруг все шипело. И я, подхваченный волною страха, понесся домой. Я летел, из меня сыпались монеты; они улетали в пропасть и прыгали, достигнув дна, разменным эхом.

Довольный собой, я готовился к пробуждению. Мне удалось напугать их достаточно, чтобы оплатить себе обратный билет.

- Оклемался, - раздалось над ухом. - Доброе утро!

Говорили язвительно.

- Ну, что твои оффшоры? - продолжил голос, из которого вдруг улетучилось всякое, даже притворное, дружелюбие. - Вспомнил, урод? Оффшоры! Напишешь, или повторить?

Я был прикован наручниками к батарее. У меня был залеплен рот. Я мычал.

- Не скажешь! И не говори. Все равно они накрылись, твои оффшоры. Где остальное, придурок?

Говоривший сунул палец под платок и почесал немытый лоб.

Я замотал головой.

Ботинок остановился на пальцах моей левой, свободной руки.

- Где ты держишь бабки, лапа?

Они достали клещи. Эти клещи мне что-то напомнили. Очень большие, под главный приз. Я скосил глаза: рядом стояла большая кастрюля для супа, на полу лежал нож, чуть дальше - древние ножницы. Они обещали отрезать мне голову и сварить студень.

Денег у меня давно не было, но в это никто не верил. Комод разорили, пол заляпали красным. Моим, я вспомнил.

Я закрыл глаза, надеясь властью реальных событий перенестись обратно, к разбушевавшимся родителям мальчика.

Вам никогда не случалось проснуться от соринки, которая попала в глаз во сне? Не с каждым бывает. Редкое везение. Что за вздор я несу! Мелкий, пустячный вздор! Ибо наши... тут я перешел на более или менее высокопарный слог, потому что приблизился к сферам, где уместны торжественность и вычурность стиля; все жалкое, что я смог вообразить; все, что я мог представить.

© май 2002

Композиция четвертая

Сатурновы сани

Берг бежал, и холод гасил ему пламя, гудевшее в груди. Он был курильщик. Ледяные волны врывались в гортань и пылью рассыпались по сеточке веток, оседая в папиросных бронхах. Так тушат лесные пожары. Со стороны кажется, будто водная взвесь не вредит огню. Берг начал кашлять и сбавил скорость.

- Еще! Еще! - кричали сзади. Кричали требовательно и радостно; кричавший был глух к протестам и не терпел половинчатых удовольствий. Ему хотелось кататься до свиста в ушах, до рези в глазах, до обмороженных щек.

- Будет с тебя, - прохрипел Берг, не оборачиваясь.

Пахло морозным морем и холодным яблочным сидром.

- Еще!

Берг перехватил веревку, обмотал вокруг запястья и тяжело затрусил. Санки пели; Гоча визжал.

- Сказку придумывай! - несся счастливый голос. - Сейчас будешь рассказывать! Но! Но!

Берг шевелил губами, шепча бессмысленные слова, которые никак не хотели складываться в сказку. «Что-нибудь зимнее, - прыгали мысли. - Приличествующее случаю. Сезонное. Глубинное. С коллективным бессознательным».

Белое поле качалось. Встопорщенные деревья расступались.

Рука, лишившись груза, по инерции пошла вперед, готовясь к рукопожатию с невидимкой или тычку под дых. Взметнулась веревка, и санки, уже пустые, обогнали Берга. Он обернулся и увидел, что Гоча уткнулся лицом в сугроб и лупит варежками, сучит валенками, мотает шапкой - переполняясь восторгом.

Берг, радуясь передышке, наподдал санки.

- Давай, забирайся! - велел он строго. - Нечего валяться в снегу!

Гоча, скрывая лицо, хохотал. Берг шагнул вперед, подхватил его под пузо и плюхнул на сиденье.

- Сказку! - напомнил Гоча, ворочаясь на санках.

- Будет тебе сказка, - пробормотал Берг, снял шапку и вытер лоб. Повернувшись к санкам спиной, он откашлялся и начал громко рассказывать про чудного субъекта, который однажды пришел в хижину дровосека. Дело шло к полуночи, в зимнем лесу сверкал снег, и семейство готовилось ко сну. И младшенький из двенадцати, мальчик-с пальчик, моментально признал в пришедшем людоеда...

Берг запнулся, припоминая Проппа.

- Дальше! - приказали санки.

- Но гость сказал, что он вовсе не людоед, - послушно продолжил Берг. Он вышагивал, словно цапля, и снег скрипел, так что чудилось, будто цапля хрустит капустой - может быть, хрупает, а может быть, уминает. - Гость показал документы и объяснил, что он посвящает мальчиков в мужчины. Это называется инициация. Когда дети подрастают... их всех берут в лес, поглубже... в самую чащу. Там они переживают как бы умирание, понарошку. А потом как бы оживают и становятся взрослыми. Все сказки про это. И про Бабу Ягу, и про Конька-Горбунка, только там не лес и не печка, а котлы с молоком...