Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Кровь отхлынула от лица. По сути, Сталин предлагал мне занять место Ежова! Я — инженер, технократ, строитель заводов и самолетов. И совершенно не собирался лезть в эту кровавую мясорубку и становиться главным инквизитором страны. Во-первых, это очень опасные игры. Во-вторых, мне совершенно некогда: технические вопросы, поглощали меня с головой. А если учесть еще и планы вплотную заняться положением дел в РККА…. В общем, некогда мне репрессии разводить.

Нужно было срочно найти веский аргумент, чтобы отвести от себя эту чашу, но так, чтобы не вызвать подозрений в трусости или нежелании выполнять партийный долг.

— Товарищ Сталин… — я искренне удивился, стараясь подобрать слова. — Но ведь КПК сейчас возглавляет Лазарь Моисеевич Каганович. Разве он просил освободить его от этого поста?

Мой осторожный вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Сталин вдруг покраснел от гнева.

— Нэт. Нэ просил, — резко, с сильным грузинским акцентом бросил он. — Но разве это дэло, что инженэр разоблачает масштабный заговор, а председатель КПК нэ сном нэ духом про него нэ знает?

Вождь раздраженно махнул рукой, словно отсекая невидимую преграду.

— Это черти что. Лазарь мышей нэ ловит. Гнать его с этого поста!

В кабинете повисла тяжелая пауза. В очередной раз я заметил, что Сталин может очень жестко и безжалостно «приложить» даже самых близких и преданных товарищей. Каганович был и оставался одним из его вернейших соратников, но стоило тому оступиться, проявить некомпетентность, дать слабину — и вождь был готов снести его без малейших колебаний.

Это была особенность его характера — довольно неприятная, пугающая, но, возможно, абсолютно необходимая для удержания власти в нашей гигантской, бурлящей стране.

И сейчас этот безжалостный взгляд требовал ответа от меня.

В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Колючий взгляд вождя требовал ответа, и я понимал, что сейчас иду по лезвию бритвы.

Стоя навытяжку, я лихорадочно соображал. В партии не принято отказываться от поручений; действует негласный, но железный принцип: «куда партия пошлет, туда и надо идти». Ответить прямым отказом — значит проявить политическую близорукость или, что еще хуже, трусость. К тому же, я совершенно не хотел лезть в карательную систему и усугублять отношения с Кагановичем. Нужно было отступить виртуозно и тактично.

— Товарищ Сталин, — дипломатичным тоном начал я. — Глубоко признателен за такое высокое доверие. Но прошу вас учесть один факт. Все-таки я инженер, техник. На мне сейчас завязаны критически важные проекты по линии конструирования. Новые скоростные истребители, перевооружение авиации на крупный калибр, бронетехника. Если я сейчас с головой уйду в чистки системы НКВД, а затем и всего партийного аппарата, мы сорвем сроки перевооружения армии. Именно за чертежной доской и в цехах я могу принести наибольшую пользу партии и стране.

Сталин перестал раскуривать трубку. Он слушал внимательно.

— Что же касается контроля над органами… — осторожно продолжил я. — Я считаю, что контроль над такой сложной, важной и опасной машиной должен быть раздробленным. Нельзя отдавать его в одни руки. За НКВД должны присматривать несколько независимых глаз, и Комиссия партийного контроля — лишь одни из них. Но я — технократ. У меня нет должного авторитета в партии, чтобы занять такой пост. Там может быть только один человек.

— Кто? — коротко бросил Сталин.

— Товарищ Киров. Он пользуется огромным уважением народа, партии и военных. Он талантливый организатор и сможет все наладить.

Сталин снова зашагал по кабинету, обдумывая предложенную комбинацию. — Но у Кирова много обязанностей в Ленинграде. Сможет ли он сочетать их с работой в КПК?

— Думаю, да. Если дать ему хорошего, энергичного заместителя.

— Кто это может быть?

— Товарищ Мехлис.

Произнося это имя, я внутренне усмехнулся. Лев Мехлис был известен всей партии как феноменальный крючкотвор и дотошный формалист. Если его настропалить именно на надзор за НКВД, он своей бюрократией свяжет следователей по рукам и ногам. Он будет буквально заставлять их выполнять каждую букву закона, требовать бумажку на каждый чих. А там, где правит параграф, не остается места для выбивания показаний в подвалах — никаких незаконных методов и пыток.

Вождь, однако, не собирался отступать от своей идеи.

— Ладно, — медленно произнес он. — Товарищ Мэхлис, конечно, исполнителен, известен в партии и может быть полэзен на этом посту. Но нэ хотите ли вы быть вторым заместителем?

Вот он, момент истины. Пришло время задвинуть Хозяину мою затаенную идею.

— У меня есть другое предложение, товарищ Сталин, — твердо сказал я. — В следственных делах, связанных с промышленностью, катастрофически не хватает грамотной технической экспертизы. Прокуратура и следователи часто заявляют, что решение инженера было бесхозяйственным, технически неосуществимым или попросту вредительским. А на деле это часто оказывается просто следствием некомпетентности самих проверяющих. Чекисты блестяще выявляют шпионов, но они не хозяйственники и не инженеры! Они не могут отличить преднамеренную диверсию от оправданного технического риска, управленческой или конструкторской ошибки. В результате под одну гребенку попадают и враги, и новаторы. Мы вырубаем не только сорняки, но и здоровый лес.

Сталин мрачно кивнул.

— Да, Сэрго часто жалуется, что его директоров и инженэров трясут зря, мешая работать.

— Именно! Товарищ Орджоникидзе абсолютно прав. Без риска нет технического прогресса. Так вот, товарищ Сталин: я предлагаю, не ослабляя борьбу с вредителями, сделать ее научной и точной. Нам нужен независимый экспертный орган, который будет разбирать спорные случаи и консультировать следствие. Отделять, так сказать, агнцев от козлищ.

Сталин молчал, попыхивая трубкой. По лицу его я видел, что идея ему скорее нравится.

— И, для реализации этой идеи, — вдохновленный, продолжил я — предлагаю создать Специальную Техническую Инспекцию при КПК. Если НКВД берет инженера за срыв выпуска мотора, дело в обязательном порядке должно поступать на нашу экспертизу. И мы будем изучать не выбитые признания, а сопромат, графики и техническую документацию. Был ли это злой умысел, брак металла или конструктивный просчет? И только наше официальное заключение ляжет на ваш стол.

Замолчав, я с замиранием сердца ждал реакции Вождя, понимая, что только что бросил вызов самому страшному ведомству страны. Если Сталин согласится, я получу беспрецедентный инструмент, став непреодолимым фильтром между Лубянкой и всей оборонной промышленностью Союза.

Вождь молчал, не сводя с меня тяжелого, пронзительного взгляда. Его глаза, казалось, сканировали меня насквозь, взвешивая каждое сказанное слово. Он прекрасно понимал мою игру — что я сейчас технично уклоняюсь от роли главного партийного карателя, но при этом требую себе полномочий верховного судьи над умами и судьбами промышленности. Завидная позиция! К главе такой комиссии придут на поклон и Орджоникидзе, и первый прокурор Акулов, и будущий Нарком внутренних дел.

Наконец, Сталин усмехнулся — коротко, одними уголками губ, прячущихся в усах.

— Хитрый ход, товарищ инженер, — негромко произнес он, вновь принимаясь раскуривать трубку. — Вы отказываетесь от партийного меча, но просите дать вам щит. Хотите спасать своих конструкторов от следователей?

— У меня нет «своих» конструкторов. Конструктора у нас только советские — чопорно ответил я. — И если мне удастся оградить тех, кто кует огневую мощь нашей страны, оружие будущей победы, от некомпетентности и перегибов — я буду считать свою задачу выполненной.

Сталин выпустил густое облако дыма и медленно, веско кивнул.

— Хорошо. В этом есть логика. Чекисты — не инжэнеры, тут вы правы. Ми обсудим этот вопрос с члэнами Политбюро. Думаю, ви получите свою инспекцию. Но запомните одну вещь… — голос вождя внезапно опустился до ледяного полушепота. — Если ваш хваленый технический фильтр пропустит настоящего диверсанта или шпиона, если вы попытаетесь выгородить врага народа из ложной цэховой солидарности… отвечать будете своей собственной головой. Вы меня поняли?