Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Форсируйте. И это только первый шаг, — добавил я, вспоминая виденное мной в будущем.

Мое послезнание подсказывало, что настоящий прорыв в воздушной стрельбе произойдет, когда на самолетах появятся автоматические гироскопические прицелы. Я прекрасно помнил, что именно они решат самую сложную, самую кровавую математическую задачу воздушного боя — проблему правильного упреждения.

— Параллельно с коллиматором, — медленно произнес я, — я ставлю задачу начать разработку системы корректировки огня на основе гироскопов.

Конструкторы переглянулись. Слово «гироскоп» у них ассоциировалось скорее с авиагоризонтами или автопилотами тяжелых бомбардировщиков, но никак не с прицелами.

— В маневренном бою летчику невероятно сложно на глаз рассчитать, на сколько фигур вперед нужно брать упреждение при стрельбе по идущей на вираж цели, — пояснил я свою идею. — Мы должны создать механический вычислитель. Гироскоп, связанный с прицельной сеткой. Реагируя на угловую скорость разворота нашего истребителя и его перегрузку, гироскопический механизм будет сам, автоматически смещать светящуюся марку на стекле в нужную сторону! Летчику останется только наложить эту смещенную марку на вражеский самолет и нажать гашетку. Всю математику упреждения прицел возьмет на себя.

В глазах Поликарпова мелькнуло неподдельное восхищение. Как человек, создавший не один истребитель, он мгновенно оценил масштаб задумки.

— Интересная мысль! Это сделает каждого нашего среднего пилота снайпером, Леонид Ильич, — с энтузиазмом произнес он. — Но это чертовски сложная задача для прибористов.

— Значит, пусть начинают ломать голову уже сегодня, — жестко отрезал я. — С таким прицелом наш летчик гарантированно перепилит маневрирующего врага первой же очередью.

Свернув чертеж с перечеркнутой «подзорной трубой», я передал его Поликарпову.

— Истребитель — это единый комплекс, товарищи. От правильного патрона, орудия с приемлемой отдачей до гироскопического прицела, который сам считает упреждение. И в этом комплексе не должно быть слабых мест. Формулируйте ТЗ. У нас много работы!

Глава 8

Совещание в ЦАГИ завершилось. Конструкторы, возбужденно переговариваясь и сворачивая синьки чертежей, потянулись к выходу. Я тоже сложил свои записи в папку и собрался уходить, когда ко мне подошел Александр Яковлев.

— Леонид Ильич, задержитесь на пару слов, если можете, — негромко попросил он.

Я кивнул, и мы дождались, пока за последним участником закроется тяжелая дубовая дверь. Оставшись со мной наедине, Яковлев перестал скрывать эмоции. Он выглядел смущенным и явно недовольным, губы его были плотно сжаты.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич, — я присел на край стола.

— Леонид Ильич, мы ведь с вами по пути в Америку очень подробно обсуждали концепцию нового тяжелого двухмоторного штурмовика, — вежливо, но с явной, плохо скрываемой обидой начал Яковлев. — Однако сегодня я случайно узнаю, что конструирование этой машины полностью отдано Николаю Поликарпову. Причем он будет делать ровно ту схему, которую мы с вами тогда и выработали — двухбалочный, двухмоторный цельнометаллический самолет!

Он развел руками, искренне недоумевая от такой несправедливости.

— Как же так? Я был абсолютно уверен, что эту машину буду делать я и мое конструкторское бюро!

Глядя на его возмущенное, полное амбиций лицо, я чувствовал, как из «прошлой жизни» всплывали исторические хроники. Конечно, я помнил из истории, что этот талантливый, но невероятно тщеславный и пробивной человек сначала стал личным референтом и любимцем Сталина, получив право входить в кабинет вождя в любое время и открывая дверь едва ли не ногой, а затем — замкнул на себя огромную часть авиапромышленности.

Яковлев, несомненно, гениальный конструктор, но он был еще и опасный аппаратный хищник. Дать ему сейчас в руки еще и штурмовик — значит позволить ему слишком быстро набрать авторитет. Сталин любит выдвигать молодых талантливых и амбициозных, и это совершенно правильный подход. Только вот мне конкуренты на самом верху категорически не нужны. Место главного технического фаворита Сталина я твердо намеревался занять сам. Эту дорогу к трону нужно было перекрыть прямо сейчас.

— Простите, Александр Сергеевич, но вы что-то путаете, — мой голос прозвучал подчеркнуто сухо и жестко. — У вас государственное КБ, а не частная лавочка.

Ледяной тон заставил Яковлева осечься.

— Вам поручен сложнейший перспективный скоростной истребитель. Это машина, которая определит облик нашего неба. С ней еще непочатый край работы! Вам предстоит доводить ее до ума, лечить детские болезни, совершенствовать и модифицировать еще долгие годы.

Произнося все это, я распалялся все больше, постепенно повышая голос.

— Какие еще штурмовики? Это абсолютно выходит за рамки физических сил и возможностей вашего КБ. Вы надорветесь сами и сорвете мне выпуск истребителя. А это сейчас — абсолютнейший приоритет! Поликарпов сейчас практически свободен. Именно поэтому заказ и отдан ему. Конечно, тяжелые машины — это не его профиль. Но и не ваш тоже.

Яковлев попытался было открыть рот для возражения, но я обрубил дискуссию приказным тоном:

— Решение принято окончательно. Сосредоточьтесь на порученном вам партией деле. Занимайтесь своим истребителем. Учитесь. Вам предоставлена блестящая возможность — работать рядом с выдающимися советскими авиаконструкторами. И, пожалуйста, товарищ Яковлев — больше не задавайте мне таких странных вопросов!

Последние слова я прочти прорычал. Конструктор побледнел. Его гордость явно была уязвлена, но спорить с прямым начальством он не решился.

— Извините, Леонид Ильич. Разрешите идти? — сухо, сквозь зубы выдавил он.

— Идите.

Яковлев развернулся и быстро вышел из зала. Глядя ему вслед, я физически чувствовал возникшее между нами тяжелое, мрачное отчуждение. Он ушел недовольным, затаив глубокую обиду. Нда… С ним еще будут проблемы. Самое главное — не позволять ему выйти на Сталина. А то он, пожалуй, наворочает, задвинув талантливых конструкторов и пропихивая свои, не всегда удачные конструкции. Придется его осаживать, в том числе идя на конфликт. Но это, увы, абсолютно неизбежная плата за удержание контроля над авиапромышленностью и за мое собственное политическое будущее.

Прошло несколько дней. Если в авиационных КБ кипела созидательная работа, то в высоких политических кабинетах сгущались грозовые тучи. Следствие по делу о заговоре Ягоды стремительно набирало ход. Политбюро то и дело собиралось на закрытые обсуждения этих дел, и вскоре в кулуарах начался серьезный разговор о масштабной реформе спецслужб.

Дело в том, что Николай Ежов в результате наших с Аграновым интриг оказался выброшен с вершин власти. А ведь именно он до недавнего времени от лица ЦК курировал спецслужбы и кадры! Получалось, что могущественный НКВД, кроме верхушки руководства, внезапно лишился и своего главного партийного куратора. Вся правоохранительная и карательная система оказалась критически разбалансирована — многие начальники управлений в самом НКВД тоже оказались под следствием. На самом верху встал вопрос о том, что всю эту структуру нужно немедленно перетрясти и ввести новую, жесткую систему контроля.

Однажды вечером меня вызвали в Кремль, в кабинет Сталина.

Вождь выглядел хмурым и озабоченным. Он долго, тяжелым, размеренным шагом ходил по кабинету, молча курил свою знаменитую трубку, и лишь затем остановился напротив меня.

— Нам надо установить крепкий контроль за органами, — произнес он, пронзительно глядя мне в глаза. — Вы тот, кто сможет навести там порядок.

Предчувствуя неладное, я внутренне напрягся.

— Есть мнение, что вы должны занять пост секретаря ЦК, стать председателем Комиссии партийного контроля и взять на себя кураторство над органами госбезопасности, — ровным голосом закончил Сталин.