Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Первым тишину нарушил Александр Яковлев. Как главный конструктор, он всегда бился за каждый грамм веса и идеальную аэродинамику.

— Товарищ Брежнев, это абсурд. Пять тонн разнесут нашу машину в щепки при первом же залпе. Полностью переделывать силовую схему крыла — значит, проектировать новый самолет. — Он решительно отодвинул от себя синьки. — Предлагаю отказаться от идеи с пушкой и поставить два пулемета калибра 12,7 миллиметра. Этого вполне хватит.

Я лишь отрицательно покачал головой. В отличие от него, я прекрасно понимал, что для скоростного боя этого катастрофически мало. — Двенадцать и семь — это хорошо против деревянных бипланов, Александр Сергеевич. Но нам нужно уверенно сбивать цельнометаллические машины. Нужен калибр 20 или 25 миллиметров, чтобы один-два снаряда решали исход дуэли. К сожалению, классическая отдача нам этого сейчас не позволяет.

Все зашумели, пытаясь найти выход из положения. Обхватив голову руками, я склонился над схемами будущего самолета, отсекая от себя шум и собираясь с мыслями. Отдача. Очень сильная отдача. Другого выхода нет — нужна безоткатная артиллерия.

— Значит, нам нужно вернуться к схеме инженера Серебрякова, но кардинально ее изменить! — наконец, произнес я вслух.

Присутствующие удивленно переглянулись.

— Оригинальная схема Серебрякова — это стрельба двумя патронами в разные стороны для гашения импульса, — напомнил я, опираясь руками о стол. — Это откровенная глупость: двойной расход снарядов, двойной вес самой установки и двойной, абсолютно мертвый боезапас. Но мы можем пойти другим путем. Патрон 25×202 миллиметра очень мощный, он достался нам от зенитки, и для легкой авиационной пушки его энергия просто избыточна.

Взяв карандаш, я быстро набросал на пустом листе профиль орудия. — Что, если мы будем забирать примерно 30–40 процентов энергии выстрела и направлять ее в специальное заднее сопло? Мы будем стравливать раскаленные газы прямо из окна газоотводной автоматики. Выброс этой массы с колоссальной скоростью назад даст нам ту самую искомую «противоотдачу».

Яковлев тут же скептически прищурился, просчитывая конструкцию в уме.

— И ваша пушка сразу станет неподъемной гирей! — горячо возразил он. — Ведь вам потребуется длинное сопло, фактически толстостенная труба, которая выведет этот огненный конус выхлопа наружу, далеко за пределы крыла. Иначе струя выхлопа просто оторвет нам закрылки!

— Да, сама пушка станет тяжелее обычного, — парировал я, поворачиваясь к Лавочкину и Сухому. — Но зато нам не придется утяжелять и усиливать само крыло! За счет практически нулевой отдачи, которой больше не надо противостоять лонжеронами, силовой набор крыла останется тот, что мы рассчитывали на пулеметы ШВАК. Мы выиграем не менее сорока килограмм. А обшивку в месте выхлопа защитим местным усилением — стальной жаропрочной накладкой. То на то и выйдет!

По лицам конструкторов было видно, что моя парадоксальная арифметика веса заставила их задуматься.

— К тому же, товарищи, поймите: это лишь временная схема, — примирительно добавил я. — Авиация развивается стремительно. Когда у нас появятся более удачные, доведенные до ума пушки Юрченко или того же Серебрякова, когда мы освоим мотор-пушки в развале цилиндров, мы с радостью вернемся к классическим схемам без всяких сопел. По крайней мере, пушка Серебрякова уже почти что есть. А пулемет ШВАК 12,7 мм еще неизвестно, пойдет ли в производство. С ним, я слышал, большие проблемы. А на будущее — я повернулся к Юрченко — нам нужен новый боеприпас. Патрон 25×202, разработанный для зенитки, чудовищно силен для авиапушки. Снаряд вполне подходит, а вот гильза велика. В ней избыточно много пороха.

Юрченко понимающе кивнул.

— Карп Сергеевич, ваша кривошипная автоматика очень перспективна, но даже она не спасет крыло, если мы оставим зенитный патрон с его отдачей в пять тонн. Ее нужно укоротить. Нам нужен специализированный, чисто авиационный боеприпас — примерно 25×130 или 25×140 миллиметров. Дмитрий Федорович, завтра же сделайте докладную на имя товарищей Алксниса, Бажанова и в Политбюро.

Устинов тут же начал записывать задание.

— Уменьшение длины гильзы и объема порохового заряда кардинально снизит импульс отдачи, — жестко резюмировал я. — Да, начальная скорость снаряда немного упадет, но сам снаряд останется тяжелым, фугасным и смертельно опасным для любого самолета. Зато он будет бить по конструкции нашего истребителя куда слабее. Только под такой, сбалансированный патрон, в сочетании с хорошим дульным тормозом, вы и создадите для нас по-настоящему удачную авиапушку с кривошипным затвором и нормальным, классическим исполнением. А пока вы ее проектируете и испытываете — мы полетаем с «трубой»

Напряжение, висевшее над столом во время споров об отдаче, немного спало. Решение было найдено, роли распределены. Я откинулся на спинку стула и обвел взглядом уставших, но воодушевленных конструкторов.

— Ну что ж, с артиллерией мы концептуально разобрались, — я пододвинул к себе стопку общих компоновочных синек. — Но раз уж мы все здесь собрались, давайте не терять времени и обсудим смежные вопросы. Показывайте, что у нас по планеру и системам.

Александр Яковлев, воспользовавшись паузой, поспешил доложить хорошие новости:

— По силовой установке есть подвижки, Леонид Ильич. КБ Климова практически завершило освоение лицензионного двигателя М-100. На стендовых испытаниях мотор уверенно отработал сто двенадцать моточасов. Этого уже вполне достаточно для официальной передачи двигателя на государственные испытания.

— Отлично, Александр Сергеевич, — кивнул я. — Но рисковать пока не будем. Первый летный экземпляр И-17 мы всё равно будем собирать с оригинальной французской «Испано-Сюизой». Нам нужно облетать планер без сюрпризов от не доведенного до ума советского мотора. А вот на серию уже пойдет М-100.

Яковлев согласно кивнул, а я тем временем углубился в изучение чертежей кабины пилота, за которую отвечал Поликарпов. Мой взгляд скользнул по приборной доске, перешел на козырек и вдруг споткнулся о странную деталь.

Присмотрелся внимательнее и почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Прямо сквозь лобовое стекло, в фонарь кабины был вставлен длинный трубчатый телескопический прицел.

— Николай Николаевич, — я поднял глаза на Поликарпова, стараясь сдержать эмоции. — А это еще что за подзорная труба торчит перед лицом пилота?

Поликарпов удивленно сдвинул брови:

— Оптический прицел ОП-1, Леонид Ильич. Стандартный. Точно такой же мы ставим на бипланы И-5 и И-15. У него отличное приближение…

— Убирайте, — резко оборвал я его, хлопнув ладонью по чертежу. — Немедленно убирайте этот архаизм. Вы понимаете, что вот именно это — те самые прицелы, которые заставляют строевых летчиков сомневаться в самой осуществимости концепции скоростного истребителя!

В зале снова повисла тишина. Конструкторы, только что выдержавшие битву за пушки, удивленно смотрели на меня.

— Скорости растут! — я обвел их всех горящим взглядом. — В маневренном бою на пятистах километрах в час пилоту нужно видеть всё полусферу, крутить головой на триста шестьдесят градусов! А вы предлагаете ему прильнуть одним глазом к этой окулярной трубке? Да у нее катастрофически узкое поле зрения, колоссальные трудности с прицеливанием и абсолютное неудобство в эксплуатации! Вдобавок, при жесткой посадке летчик просто разобьет об эту трубу лицо.

Я глубоко вздохнул, возвращая себе хладнокровие руководителя. Оружие будущего требовало прицелов будущего. Тем более, что никто из присутствующих ни в чем не виноват. Авиаконструкторы пользуются теми прицелами, что им предоставила промышленность.

— Придется, товарищи, решить еще одну задачу: разработать коллиматорный прицел. Светящаяся прицельная сетка должна проецироваться на наклонное стекло. Летчик должен смотреть в прицел обоими открытыми глазами, не теряя периферийного зрения.

Поликарпов задумчиво потер подбородок: — Оптики из Ленинграда уже вели предварительные работы по коллиматорам… Думаю, мы сможем форсировать эту тему для И-17.