Крымский излом (СИ) - Старый Денис

И слава Богу, что их не было рядом в момент инцидента. Окажись эти трое подле Марии в ту секунду, когда король распустил руки — и, вполне возможно, уже завтрашним утром польскому Сейму пришлось бы экстренно собираться для избрания нового монарха.

Все телохранители — и эти трое, и те, что остались дежурить в арендованном для княжны варшавском особняке, — были преданы ей до фанатизма, а некоторые тайно и до беспамятства влюблены. Если бы не суровый долг, если бы не тот памятный разговор с императором перед отъездом… Пётр тогда заглянул каждому в глаза своим тяжелым, пробирающим до костей взглядом, потребовал нерушимой клятвы и жестко надавил на офицерскую честь. Этот взгляд навсегда отбил у них даже мысли о вольностях. Смириться с тем, что единственным мужчиной этой великолепной женщины является великий русский царь, они могли. Но позволить какому-то польскому «корольку» лапать её — увольте!

Офицеры прекрасно знали политическую кухню: во время Северной войны Август беззастенчиво тянул из Петра деньги. В Польше это считалось верхом дипломатической ловкости, ибо обмануть московита для шляхтича — святое дело. В России же об этом предпочитали говорить шепотом или вовсе молчать, дабы не будить гнев императора, который всё прекрасно понимал, но в силу большой политики вынужден был мириться с таким союзником.

— Пустите, пан, — глухо, но так, что мороз продрал по коже, процедил один из охранников Кантемир, широкоплечий офицер роты почетного караула. Его ладонь мертвой хваткой легла на эфес. — Пустите, не то я буду вынужден скрестить с вами шпагу прямо здесь.

Началась убийственная игра в гляделки. Никто не желал уступать, воздух между ними, казалось, заискрил. Было видно, что русский настроен абсолютно решительно и готов рубить.

И тут Мария испугалась по-настоящему. За сегодняшний вечер это был её второй испуг, но если в первый раз её сковало секундное малодушие перед властью короля, то этот страх нельзя было назвать слабостью. Она искренне радела за свою охрану. За этих верных, не знающих пощады волкодавов, которых приставил к ней Пётр Алексеевич.

Она вновь поразилась умению государя читать людские души: её люди были готовы на немедленное самопожертвование. Они бы умерли здесь, на этом паркете, залив его кровью, лишь бы сохранить честь и достоинство Марии Дмитриевны.

Не желая допустить кровопролития, княжна Кантемир с неожиданной для своей хрупкости силой отодвинула рукой своего защитника. Взметнув белоснежными юбками, она шагнула вперед, словно кирасир тяжелой кавалерии, идущий напролом сквозь вражеский строй.

Никому не показывая этого, внутренне морщась в ожидании болезненного удара о чужие плечи, она с ходу врезалась в польских офицеров. Хрупкая, изящная женщина. Но в этот миг в ней пульсировало столько неукротимой ярости и царственной решительности, что она буквально раскидала этих двух вооруженных поляков. Нет, они, конечно, не упали и не отлетели к стенам, но инстинктивно, подавленные её бешеным напором, вынужденно сделали шаг назад, расступаясь и освобождая дорогу женщине русского императора.

Следом за Марией, бросая по сторонам тяжелые, уничижительные взгляды, от которых польские офицеры невольно отводили глаза, чеканя шаг, проследовала её охрана. Никто больше не посмел преградить им путь.

Выйдя на свежий ночной воздух, княжна подошла к ожидающей карете. Она занесла ножку в изящной туфельке на откинутую ступеньку и на мгновение замерла, гордо оглядевшись. Из высоких, ярко освещенных окон дворца на нее смотрели десятки людей. Во взглядах читались шок, испуг, а у некоторых — нескрываемое восхищение. Немало народу высыпало и на парадное крыльцо, провожая дерзкую московитку. Кто-то во мраке даже осмелился взмахнуть белым кружевным платком — должно быть, одна из тех многочисленных великосветских дам, что затаили на сластолюбивого короля глубокую личную обиду.

Мария обвела всю эту пеструю толпу грозным, воительным взором, словно прямо сейчас метала из-под густых ресниц молнии. Затем она твердо ступила в экипаж, резким жестом отказавшись от поданной охранником руки. Женщина русского императора самодостаточна и сильна! Так она думала, и именно такой она сейчас предстала перед всем варшавским светом.

Ступенька с лязгом сложилась, тяжелая дверца захлопнулась, отрезая её от чужих взглядов. И только тогда, в полумраке кареты, на глазах Марии Дмитриевны выступили злые, горячие слезы. Она все еще пыталась сдерживаться, держась на одних лишь морально-волевых качествах, до боли кусая губы.

Но стоило кучеру хлестнуть лошадей, а экипажу тяжело сдвинуться с места, как её прорвало. Колоссальное нервное напряжение вылилось в истерику. Она рыдала во весь голос, причитая и задыхаясь. Сквозь грохот колес по брусчатке этот плач был слышен лишь тем, кто скакал верхом вплотную к карете. Офицеры её эскорта скрипели зубами и то и дело яростно оглядывались на ускользающий во тьме силуэт королевского дворца. Казалось, они мечтали прямо сейчас развернуть коней, ворваться обратно и зарубить каждого, кто стал причиной слез этой сильнейшей из женщин.

А Мария Дмитриевна, закрыв лицо дрожащими руками, плакала навзрыд, даже не замечая, как карету нещадно трясет и подбрасывает на рытвинах варшавских улиц.

От автора:

История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ.

https://author.today/reader/486964/4626117

Глава 10

Варшава

18 июня 1725 год

Мария Дмитриевна уехала. Еще некоторое время публика молчала, потом начала шептаться, ну а еще через некоторое время, когда король, сославшись на головную боль, ушел… Зал взорвался.

Сперва обсудили, но это уже шепотом, где именно находится та королевская голова, которая разболелась, ну а после…

— Неслыханно! — кричали они.

— Скандал! — восхищались другие.

В это же время в бальном зале, где уже не были слышны тихие стоны польского короля, дипломаты продолжали прерванный разговор.

— Господа… — тихо, едва слышным шепотом произнес французский посланник, провожая взглядом опустевшие двери. — Полагаю, после этого беспрецедентного спектакля нам всем предстоит радикально пересмотреть свое отношение к России.

— Вы правы, — так же тихо, не сводя сузившихся глаз с того места, где только что стояла русская княжна, ответил австриец. — Если женщина есть суть отражение своего мужчины, и если она, будучи заведомо слабее, обладает такой силой… Не кажется ли вам, господа, что этот Пётр еще покажет Европе такую кузькину мать, что она затмит даже того Петра, которого мы знали десять-пятнадцать лет назад?

Произнося это, австрийский дипломат даже не подозревал, насколько мистически точно он был прав, интуитивно разделяя в своей речи двух совершенно разных Петров.

За стеной, как разъяренный улей, перебивая друг друга обсуждали скандал. И тут, в небольшой комнате, тоже. Но разница была в том, что там, в зале, хотели бы продолжения такого спектакля, тут же, в комнате, всячески думали его замять.

Единственный, с кем мог подобное обсуждать польский король, он же саксонский курфюрст, Август II Сильный, это его, уже даже скорее друг, чем министр…

Граф Якоб Генрих фон Флемминг, первый кабинет-министр, стоял позади монарха в идеальной, почти неподвижности скульптурного изваяния.

— Дьявол меня дернул, Флемминг, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Какая-то минутная блажь. Вино, музыка, эта гнетущая скука… и её черные валашские глаза. Княжна хороша!

— Вы говорите о женщине, которая делит ложе с русским императором. С тем, кто обещал с вас за все спросить. Еще за те игры, что вы, ваше величество, вели во время Северной войны, — сказал граф.

— Я король, Якоб! Правитель Речи Посполитой! Неужели я не имею права на мимолетную слабость к красивой женщине в собственном дворце⁈