Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Скоро ли наступит пробуждение и поляки поймут, что потеряли свою Родину? Ведь часто утро бывает очень тяжелым.

— Ну же… принцесса. Поверьте, мне есть что передать моему близкому… я бы даже сказал, очень близкому другу Петру. Знаете ли насколько? Брату! — с нажимом добавил король. Он явно нервничал — тучный хищник категорически не привык к тому, чтобы женщины посмели ему отказывать.

Август вел свою логическую игру. Он прекрасно знал: если бы Петр Алексеевич официально объявил Марию Дмитриевну Кантемир своей фавориткой, польский монарх ни за что не посмел бы столь нагло добиваться уединения с ней. Король слишком хорошо знал того, кого публично называл «другом», но втайне считал злейшим врагом и кому нещадно завидовал. Петр был страшен в гневе. «Тех баб, кого я хочу видеть только своими, я заранее помечаю и о том предупреждаю», — рявкнул как-то русский царь в пьяном угаре во время их давних совместных возлияний.

Официального статуса у Кантемир не было. А значит, рассудил Август, присутствие Марии в Варшаве — это не что иное, как негласный, живой подарок от Петра. Циничный размен: мол, ты выполнил мою политическую просьбу, признал Морица Саксонского законным сыном, а теперь, в качестве отступного, можешь попользовать мою женщину.

Август знал, что такое могло бы прийти в голову его порой бесшабашному другу.

— Я настаиваю! — Голос короля лязгнул металлом. — Здесь, в Варшаве, мне может отказать лишь законная жена русского царя. Или его официальная фаворитка. А вы, уж простите мою прямоту, ни то, ни другое. Но поверьте, сударыня, моё приватное послание вам весьма понравится.

С этими словами король, грубо нарушая все мыслимые нормы дворцового этикета, по-хозяйски и крепко схватил Марию за тонкое запястье.

Она была в легком, струящемся платье того изящного фасона, который при европейских дворах вскоре начнут называть «русским». В нем не было этих чудовищных, сковывающих движения жестких каркасов и панье. Белоснежное, воздушное, состоящее из множества тончайших юбок, оно делало Марию похожей на прелестный, до конца не распустившийся бутон цветка.

Но внешняя хрупкость оказалась обманчивой.

Не сказав ни слова, Мария Дмитриевна сделала резкий, стремительный выпад навстречу нависшему над ней королю. Подол платья взметнулся белым облаком, и она изо всей силы, со злостью вложив в этот удар всю массу своего тела, всадила колено прямо в королевскую похотливую промежность.

Глаза Августа, казалось, сейчас вылезут из орбит. Они округлились, вылупились в слепой, почти животной панике. Густые брови судорожно сошлись на переносице, а на высоком лбу пролегли такие глубокие борозды, что лицо монарха вмиг постарело на десяток лет. Из глаз пока еще главного похотливого самца Европы (по крайней мере, до тех пор, пока эту сомнительную пальму первенства окончательно не перехватил французский Людовик XV) брызнули крупные, неподдельные слезы. Тучный король жалко сгорбился. Обеими руками схватившись за ушибленную промежность, он тонко, по-бабьи заскулил, напоминая сейчас не грозного властелина, а побитого дворового пса.

Заминка длилась лишь мгновение. Тут же к осевшему монарху бросились стоявшие неподалеку вельможи. Двое из них спешно подхватили обмякшего короля под руки, пытаясь удержать его на ногах и увести в сторону, а третий, побагровев от ярости, шагнул к Марии, вскинув руки, чтобы схватить дерзкую девчонку.

— Не сметь трогать меня! — рявкнула она густым, звенящим сталью, совершенно не женским голосом, от которого, казалось, дрогнуло пламя свечей в канделябрах. — Не сметь прикасаться к женщине русского императора!

Огромный бальный зал замер. Музыка оборвалась. Сотни взглядов скрестились на эпицентре скандала. Большинство зевак застыли с приоткрытыми ртами и выпученными глазами, судорожно соображая, какую именно эмоцию надлежит изобразить на лицах, чтобы ненароком не выдать собственного жгучего злорадства.

А ведь добрая половина присутствующих дам сейчас готова была сорвать перчатки, отчаянно рукоплескать и кричать «Браво!». Пожалуй, во всей Варшаве не осталось ни одного свежего личика или пышного бюста, не удостоенного сального внимания польского короля. Да и мужья этих дам в глубине души тоже мысленно аплодировали московитке.

На дворе стоял просвещенный, галантный век, когда супружеская измена не считалась тяжким преступлением, но знаменитую шляхетскую гордыню и глухое собственничество у поляков отнять было невозможно. Многие магнаты чернели лицом и втихую пили горькую, узнавая, что их жены грели королевскую постель.

Возможно, именно эта повальная королевская похоть и бесцеремонность привели к тому, что в кулуарах всё сильнее зрели настроения сменить политический курс. Шляхта посматривала в сторону Франции — да кого угодно! — лишь бы укоротить этот негласный абсолютизм при варшавском дворе.

Формально всем заправлял Сейм, но учитывая, что из одиннадцати последних созывов восемь были сорваны по разным причинам (право вето делало свое черное дело), реальная власть Сейма слабела. Август окружил себя льстецами, которые не смели ему перечить, а все несогласные быстро получали назначения подальше от столицы.

— Курва… — просипел побелевший король сквозь сжатые зубы, лишь бы не сорваться на истошный крик боли.

— Выблядок, — на русском прошипела Кантемир.

Мария презрительно вздернула подбородок.

— Я еще некоторое время буду ждать от вас официальных извинений, Ваше Величество, — чеканя каждое слово, произнесла она в звенящей тишине. — Надеюсь, вы догадываетесь, что Петр Алексеевич никогда и никому не отдает то, что поистине принадлежит ему. А я принадлежу ему. От пяток до макушки. Всей душой и сердцем. Я немедленно покидаю Варшаву. Какое-то время пробуду в Торуни, затем отправлюсь в Петербург или куда пожелаю — но это вас уже не касается. И если в течение ближайших семи дней от вас не поступит извинений, то я, Ваше Величество, буду считать, что вы растоптали все мыслимые законы рыцарской чести!

Не удостоив скорчившегося монарха даже подобием реверанса, она круто развернулась и направилась к выходу.

Плотная толпа расступалась перед ней, словно воды Красного моря. Растерянные вельможи просто не знали, как поступать в подобном беспрецедентном случае. Если бы… если бы только Август нашел в себе силы отдать прямой приказ, чтобы её схватили, остановили на месте — толпа бы подчинилась.

Дай им волю, они с радостью повыдергивали бы все её роскошные, иссиня-черные, пахнущие дорогим мылом, а не пудрой косы, от которых невозможно было отвести взгляд. Но приказа не последовало. Король лишь тяжело дышал, а женщина русского царя уходила прочь, гордо неся свою победу.

Зал продолжал хранить напряженное, почти гробовое безмолвие. Мария Дмитриевна шла к высоким двустворчатым дверям, стараясь ни единым мускулом лица не выдать, насколько сильно у нее сейчас дрожат колени и как бешено, отдаваясь в висках, колотится сердце.

Адреналин обжигал кровь. Высоко, с истинно королевским достоинством вздёрнув подбородок — пожалуй, даже выше и надменнее, чем это смог бы сделать самый спесивый магнат в республике, — она чеканила шаг по наборному паркету. Ею восхищались, ей завидовали.

Они так не могли. Она? Август, или его правительство, магнатерия, кормящаяся у казны… Она не зависела ни от кого, так что смогла сделать то, о чем мечтали иные. Отбила орган, которым Август и управлял Польше, и через который он это делал.

У самого выхода путь ей преградили два рослых польских офицера из дворцового караула. Они не получали прямого приказа задерживать её, но и команды выпускать тоже не прозвучало.

В это же мгновение за спиной Марии выросли три мрачные фигуры. Это были те самые люди, которым она с огромным трудом выбила приглашения на королевский приём. Из-за недостаточной знатности они не имели права находиться в главном зале и вынуждены были дожидаться её в смежных комнатах, среди публики попроще, еще только претендующей на вхождение в ближний круг Августа.