Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Кхо горела ровно и сыто, как горит то, что облили правильно. Напалм не разбрасывает огонь, как бомба, — он кладёт его одеялом, и под этим одеялом всё спекается разом: и бамбук, и циновки, и буйвол в загоне, и человек. Мы вошли в неё, когда пламя уже опадало, и шли по чёрной, хрусткой, ещё дышащей жаром улице, и я считал.

Я считал так, как выучился за эти недели, — насухо, без рук, без горла. Пахло горелым тростником, жжёной соляркой и под ними, тяжелее всего, тем сладким, мясным, от чего к горлу подкатывает у всякого, кто слышал его впервые; я слышал не впервые и дышал через раз, ртом, как привык дышать над падалью. Вот двор, и в нём чёрный остов, и не сразу поймёшь, что это была свинья, пока не увидишь обугленный пятачок. Вот колодец, и у колодца — те, кто бежал к воде, потому что горящему человеку кажется, что вода спасёт, а вода не спасает, напалм горит и в воде. Их было четверо у колодца, и они так и лежали, дотянувшись, спёкшись в одну чёрную гроздь, и меньшая фигурка в этой грозди была совсем маленькой, с кулачок головы. Вот порог дома, и на пороге — женщина, и она не сгорела дотла, ей досталось краем, и оттого было хуже: огонь снял с неё кожу с одного бока, как снимают кожуру, и под кожурой было красное и белое, и она была ещё тёплая, и мух на ней ещё не было, мухи не успели.

Май остановилась у одного из остовов. Долго стояла. Я не подошёл — есть вещи, к которым не подходят. Потом она нагнулась, подняла из пепла что-то маленькое, оплавленное, — детский браслетик, дешёвое олово, какие надевают младенцам от злых духов, — зажала в кулаке и пошла дальше. Я остался смотреть ей в спину. Лица она мне так и не показала. Но спина говорила за неё: по тому, как прямо Май шла через этот ад, не убыстряя и не замедляя шаг, эта прямая спина была страшнее любого крика.

Я стоял посреди сожжённой деревни Кхо и не торопясь обходил её всю, двор за двором, потому что спешка в таком деле — неуважение к мёртвым. Четверо у колодца. Женщина на пороге. Сестра Май с детьми, которых мы так и не нашли, потому что от них, должно быть, не осталось и остовов. И ещё, и ещё. Многое из той, прежней головы уже выцветало, истиралось, как стёртая справка, — а это держалось намертво, не выцветая. Мёртвых я не забывал. Только их и не забывал по-настоящему.

— Это он, — сказал я Баю, когда мы выбрались из Кхо и залегли передохнуть в бамбуке. — Тот, в панаме. Это его работа.

Бай вертел в щербатом рту незажжённую самокрутку, гонял её из угла в угол и не закуривал — рядом с гарью Кхо даже ему не курилось.

— Лётчики жгли, — сказал он наконец. — Самолёты. При чём тут он.

— Лётчики бросают, куда укажут. А указал он. — Я был уверен в этом так, будто стоял у Тёрнера за плечом, когда он водил карандашом по карте. — Он не дурак. Он сообразил: нас под землёй не достать. И решил достать иначе — отнять у нас деревни. Чтоб нам некуда было прийти, нечего есть, не у кого спать. Чтоб народ, боясь такого, гнал нас от себя. Это не злость, Бай. Это расчёт. Холодный, как у меня.

Бай сплюнул, длинно, зло.

— Умный, значит, гад.

— Умный, — согласился я. — Оттого и опасный. Дурак бы просто жёг. А этот жжёт с целью. — Я помолчал, глядя на дальний дым над Кхо. — Только в одном он, при всём уме, ошибается. И эта ошибка его и погубит.

Я знал, в чём ошибка. Я знал это не догадкой — знал наперёд, всей памятью о том, чем кончится эта война и почему. Тёрнер думал, что, выжигая воду, осушит море. А выходило наоборот. Каждая сожжённая Кхо не отнимала у нас людей — она гнала их к нам. Тот, у кого напалм отнял дом, семью, рисовое поле, переставал бояться: отнимать у него было уже нечего; а человек, которому нечего терять и есть за что мстить, — это и есть лучший на свете партизан, готовый, обозлённый, бесплатный. И было в этом что-то почти смешное, если бы рядом не лежала спёкшаяся в гроздь семья у колодца.

— Уйдут к нам, — сказал я вслух, скорее себе. — Те, кто из Кхо уцелел, — придут. И из соседних деревень придут, когда узнают. Он нам сейчас приведёт пополнение, какого мы сами за год не сманили бы.

И они пришли. Не сразу — через день, через два, поодиночке и семьями, потерянные, обугленные горем, с тем мёртвым спокойствием в глазах, которое я опознавал теперь с одного взгляда, потому что носил такое же. Парни, потерявшие родителей. Мужики, потерявшие детей. Девки, потерявшие всё. Они приходили в тоннели, и Там записывал их в свою книжечку, и впервые с того дня, как нас свела зона, в его взгляде на меня не было подозрения — была общая с ним, на двоих, тяжёлая правота. Я брал их, и кормил тем, что было, и начинал учить — тех, кто годился, — а тех, кто не годился в бойцы, ставил на тропы, в связь, в норы. Ячейка пухла. За одну сожжённую деревню я получил больше рук, чем за все свои засады.

Пришёл и мальчишка из Кхо — лет пятнадцати, по имени Зунг, тот самый возраст, в каком был бы я, будь я и вправду Тхаем. Он не плакал и почти не говорил; у него в Кхо остались под напалмом мать, две сестры и дед, а сам он уцелел случайно — был в поле за буйволом. Он сел у входа в лаз и сказал только: «Дайте оружие». Не «возьмите меня», не «отомстите» — «дайте оружие», коротко, по-взрослому, и в глазах его стояла та самая сухая, выжженная пустота, что и у Май, и у меня. Я отдал ему карабин Кьема, тот самый, что старик не хотел выпускать и мёртвым. Зунг взял его обеими руками, прикинул на вес, нашёл затвор, передёрнул. Руки знали, что делать, хоть он, верно, и не держал оружия прежде. Пусть стреляет. У того, у кого всё отняли, рука не дрожит никогда.

Там вписывал их в книжечку, имя за именем, слюнявя химический карандаш, и от карандаша губы у него были в лиловых разводах. Я смотрел через его плечо и запоминал каждое имя отдельно от его списка.

Ночью, один, я достал его зажигалку.

Я делал так иногда — доставал её, тяжёлую, латунную, чужую, перекатывал в ладони и думал о нём. Это было не сентиментальностью — сентиментальности во мне не осталось, как не осталось её в Май. Это было работой. Чтобы убить умного врага, надо его понять; чтобы понять — надо влезть в его шкуру, в его голову, поглядеть на войну его серыми, как мне сказали, глазами. И, грея его зиппо в кулаке при свете плошки, я лез в Тёрнера и видел оттуда то, что видел он.

Он видел дикарей. Он видел дурную, влажную, малярийную дельту, набитую людьми, которые не хотят того счастья, что он им принёс из-за океана, и прячутся в норах, как крысы, и режут его сытых, чистых парней грязными серпами. Он видел работу — тяжёлую, грязную, неблагодарную работу по наведению порядка, и делал её, как умел, профессионально и без ненависти, и напалм для него был просто инструментом, как для меня — фугас. Он не был злодеем. В том-то и беда, в том-то и весь ужас, что он не был злодеем. Он был такой же, как я, — холодный мастер своего дела, делающий своё дело хорошо. Только дело его было — жечь мою землю, а моё — гнать его с неё. И оттого между нами не могло быть ни мира, ни пощады, ни даже той ненависти, что бывает между чужими. Между нами было хуже: узнавание. Два сапога одной пары, надетые на разные ноги, идущие навстречу, чтобы растоптать друг друга.

Я знал, что положу его. Не теперь — теперь он сильнее, за ним небо и железо. А пока — брал из его огня людей, учил их и ждал. Терпение бедных. Самое страшное оружие на свете, потому что его нельзя ни купить, ни сжечь.

Я крутнул колёсико. Огонёк вспыхнул — ровный, чистый, американский, надёжный, как всё, что они делают. Я поднёс к нему лоскут бумаги — список новых, тех, кого привёл мне его напалм, — и хотел было сжечь, как сжигают всё лишнее. И не сжёг. Спрятал. Пусть лежит. Пусть растёт. Это была теперь моя бухгалтерия, и я вёл её аккуратно, в двух колонках: что он у меня отнял и что он мне, не желая, дал. Колонки росли обе, и я знал, что однажды подведу итог, и итог будет в мою пользу, потому что отнятое забывается, а долги — нет.

Я погасил зажигалку. Латунь остыла в ладони. Где-то над нами, в выжженной чёрной ночи, за колючкой, на сухих простынях, спал человек, веривший, что выигрывает. А наутро мне было учить семнадцать новых, и я ещё с вечера отложил у входа семнадцать заострённых бамбуковых кольев — с них начинают все, у кого нет другого. Зунг проснулся раньше меня и уже сидел над своим карабином, разобрав затвор на тряпке.