Патриот. Смута. Том 12 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Остальные двинулись неспешно в саму деревню. Домов-то хоть и двадцать семь, только туда, если в каждый набиться, это уж больно тесно. Но имелась надежда также и на хозяйственные постройки, и на то, что часть будет караулить сон. Вот и разместятся все. И сон воинства моего малого будет добрым.

Еще бы за лошадьми поухаживал кто. Им-то отдых тоже нужен, еще пожалуй побольше, чем людям. Все же человек он может за идею воевать. Из чувства долга или за золото. Мотивирован он так или иначе. А зверюга, что его в бой везет, ничем к таким действиям не сподвигнут. Чуждо лошади чувство служения отечеству. Так что за подвижным составом нужно особо следить. Внимание и забота, чтобы не роптали, а делали важное дело.

Наконец-то семья, которую казаки отправили на постоялый двор из своего дома, вышла. Через двор во мраке, озираясь на ожидающих заселения и готовящих костры окрест, двинулось с десяток человек. Старик и бабка сухонькие, семенящие первыми и тащащие какие-то свои скромные пожитки. Однорукий мужик средних лет. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят. Побитый жизнью, искалеченный. Остальные — женщины, девочки, девушки. Жмущиеся друг к другу.

Я спрыгнул с коня, двинулся прямо к ним.

Увидев меня, люди замерли.

— Здрав будь, отец. — Проговорил я. — Люди мои тебя зря побеспокоили.

— Да что ты, что ты… сотник… — Он икнул, посмотрел на количество людей за моей спиной. — Воевода… Мы люди понимающие. Сам господарь едет.

Я с трудом сдержал смех.

— Едет. Да, ляхов бить. — Посмотрел за спину старика, на всю его эту бабью рать, добавил. — Вы идите все, а я с дедом вашим поговорю.

— Он невиноватый. Невиноватый ни в чем. — Заголосила бабка. — Мы всем, чем могли. И людей покормили, и стираем и…

— Погоди, мать. Я поговорить хочу. Спросить, как жизнь у вас тут. Тати не лютуют ли. Мы же… — Усмехнулся. — Мы же воеводы, все в войне, да в войне. А надо понимать, как жизнь-то у рядового человека. Здесь вот, на земле. Война-то кончится. Жизнь начнется.

Они воззрились на меня с каким-то откровенным непониманием. Вроде бы бить их и вешать никто не собирался. Но судя по тому, какие испуганные стояли, приходилось им нелегко. Видимо, прочие служилые люди, что тут появлялись, далеко не всегда с добром приходили.

— Идите. — Махнул им рукой. — Старику вашему не сделают ничего, вернут в целости. Не беспокойтесь.

Переглянулись и как-то бочком, бочком мимо меня пошли.

Я своим махнул рукой. Приказал, мол размещайтесь, на постой становитесь, давайте. А я тут чуть и тоже отдыхать.

— Скажи. — Начал я тихо. — Скажи, отец. Как жизнь-то? Вижу, тяжело вам приходится.

— Воевода, ты… Мы… — Он растерялся как-то, глаза в землю упер. — Мы же люди простые. Мы все понимаем. Если господарь едет, ему же лучшее надо. Только… А чего лучшего — то у нас. Свиней нет давненько. Коровы три на всю деревню осталось и то… Молока нет почти. Куры, да. Это есть. Кабак нас кормил, люди-то раньше… — Он носом шмыгнул. — Да даже пару лет не так уж плохо-то было. А тут… только гонцы. А они — то что. Они же люд служилый. Мы же люди царские, а кто царь? — Он плечами пожал. — Мы-то служить готовы. Но придут одни, ляпнешь чего, по шее дадут. Потом другие, ты им первое, они тебе опять по шее. Так и живем.

— По шее, значит? — Я вздохнул, нахмурился.

— Не, ты не подумай, твои люди как пришли, все по делу. Даже не обидели никого. Так, ну пошумели. Страху навели, а не тронули, нет. И не забрали ничего. Порядок у них. Десятник этот… Добрый парень, Пахом.

— А чего же он вас из дому выгнал? — Я нахмурился.

— Так надо было, вот и выгнал. Не на мороз же. Не в ливень. Под крышу. — Старик вздохнул. — Хорошо дома на истопку не раскатал. А то были у нас тут побегушники…

— Кто? — Я не понял.

— Да из-под Смоленску. — Он покачал головой. — Ты, воевода, уж доложи государю нашему, что совсем под Смоленском плохо. Люд там страдает, мочи нет. Грабят, бьют, жгут. Все окрест на десять дней вымели эти… Проклятые… Теперь уже и дальше ходят, чертовы ляхи да черкасы их, подляшки. Мочи нет. Избы разбирают на топку, баб к себе в лагерь. Срам — то какой. Мужиков на сук или на кол, кому как повезет. Или саблей и в овраг. И с каждым днем все злее и злее там. Голодно в лагере, видно.

— Мы как раз туда. — Проговорил я, смотря на него. А на душе как-то погано стало. Бояре друг друга грызут, бьют, а здесь такое творится. Близ Москвы само́й, считай, люди до края доведены. А у Смоленска уже и за край все перешло. Смута, чтобы ее черти метлой поганой мели.

— А вы… Ты только не серчай, воевода. — Он сжался совсем. — Вы бить их или… Или это… С письмами, как раньше.

— Бить, старик. Надо бить.

— Спасибо, воевода. — Он носом шмыгнул. — Может и правда, дождались. Говорят. — Он голос понизил. — Царь новый же у нас. Игорем зовут. Имя-то сильное, древнее. Говорят, он с юга огромное войско привел. Хотя… — Старик перекрестился. — Бабы плетут, что там и упырей, и татар, и умрунов, и самих чертей целые полки. Но то бабы. А я-то знаю. — Хитро на меня посмотрел. — Знаю, что собрал царь все что есть и ляхов бить идет. Заступится за нас всех и будет мир и счастье будет.

Ох отец… Не будь меня и не делай я всех этих дел, как же тяжело вам всем пришлось бы. Еще два года Смуты. Казаки, поляки. Одни да другие били и рвали Русь. Безвластие полное началось, когда Шуйского скинули. Никто ничем не правил. Ополчение первое подмяло всю Московскую округу, кормилось с нее. А как иначе-то? Второе да, оно смогло выгнать иноземцев. Но до него — то сколько ждать? Два года. Два тяжелейших года. А дальше? Ляхи-то просто так не ушли. Воевали еще и шведы. Да и татары грызли юг.

Тяжело предкам пришлось. Но, надеюсь, усилиями моими история иначе пойдет. И люди эти, да и все прочие, другие, скоро вздохнут спокойно.

А всю погань бандитскую из-под Смоленска каленым железом выжжем. Всех воров, убийц и лиходеев по деревьям повесим. Чтобы не повадно было лезть на землю Русскую.

— Я… Я, воевода, пойду может?

— Ты, старик, скажи, может тебе с нас помощь какая нужна?

— Да что ты, воевода. Сейчас вам помощь наша нужна. Мы же все. — Он опять носом хлюпнул. — Мы все, чтобы только ляхов этих, да разбойников с земли выгнать. Мы же царю люди верные. Был бы он только… Царь. Как Иван. О. Там порядок был.

Здесь подлетел ко мне сотник, который Якова, оставленного в Москве, замещал. Выпалил.

— Господарь, Игорь Васильевич, комната тебе готова. Люди размещены, можно ночевать. Коня…

Я кивнул ему, а сам смотрел на старика. Тот побледнел словно мел. Медленно, медленно на колени опускаться начал.

— Старик. — Улыбнулся. Схватил его за плечо. — Не надо. И своим никому не говори. Воевода я. Пусть им буду.

— Господарь. — Прошептал, простонал он, смотря на мою руку. — Го… Господарь.

Мой служилый не очень понял, что происходит. Но решил за лучшее ретироваться, отступил и убрался. Пантелей замер у входа. Абдулла залез тем временем на крышу, осматривал окрестности, а Богдан маячил неприметно рядом со мной, делая вид, что осматривает двор. Караулил.

— Старик. Спасибо, что рассказал все. Если жалоб на людей моих нет.

— Господь. — Он перекрестился трясущимися руками. — Господь с тобой го…

— Воевода.

— Воевода. Да, да, конечно… Господь с тобой. Какие жалобы. Святые люди. Не побили никого, не ограбили.

— Ну тогда иди. Доброй ночи.

— Д… Доброй. — Он поклонился и засеменил, покачиваясь из стороны в сторону, к своему домику.

Посмотрел я ему вслед. Глянул на то, как люди мои готовятся уже в темноте ко сну.

— Богдан, пошли. Готово нам место?

— Да, господарь. — Он подошел, помялся.

— Чего?

— Чего ты у старика-то спрашивал? Он же это… Мужик простой. Не понимает ничего.

— Казак. Он все понимает. Он живет здесь испокон веку своего. — Я ухмыльнулся. — Живет, а тут Смута в дом постучалась. Ты сказку про Лихо знаешь?

— Слыхал.

— Вот для них Смута, словно Лихо одноглазое стала. Все делают и пашут, и сеют, и за скотиной. А все промеж пальцев утекает. И сила, и годы. И защиты нет никакой. — Я головой мотнул. — Вот он, самый страх Смуты. Когда защитить простой народ некому. От разбойников, от ляхов, от самих себя.