Патриот. Смута. Том 12 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

— Я? — Он ошалело попытался отступить, но наткнулся на стоящих сзади с каменными лицами моих бойцов. — Я-то… Да ты шо, воевода. Ми то так не робити…

— Мыкола, вилупок. — Толкнул его в бок чубатый сосед. — Я тэбэ робил шо ты на москаля-то…

— Ну что… Говор выдает вас. Запорожцы вы, казаки или просто, с ляхами заодно? А? Наемнички?

— Да мы ни в жити, ти шо, воевода, гдэ ми, а где ляхи? — Улыбнулся, пытаясь выпрямить ситуацию, Микола.

— И чего вы здесь забыли, а, запорожцы?

На удивление он не отрицал, что имеет отношение к казацкому воинству, а значит, был его частью. А раз так, то стоял он за Жигмонта. Ну, или может не стоял, а просто пришел под его хоругви поживиться на нашей земле.

Нехорошо получается.

— Ми-то воевода… Ми-то, гутарю… Заплутали шибко. Шли от ляха таби поклониться.

Брешет и не краснеет.

— Мы у них награбленного нашли, господарь. — Процедил один из моих служилых людей.

— Господарь? — Микола переглянулся с другими. — Господарь, да ти шо… Ты прости нас несмышленых.

Они на колени стали медленно опускаться.

— Ты шо, Шуйский Василий, что ли, али Диметриус? Как величать тебя, батько, цар.

— Кого грабили, молодцы? — Я поднялся. На все это чинопочитание внимания не обратил. Видно давно бродят по лесам. Ситуацию измененную не знают. Нет больше Шуйского и нет Деметриуса. И вас, грабителей, скоро не будет.

— Да ты шо. Да мы ни в жизни. Мы от ляха ушли, заплутали по лесам. Люди помирали наши с голоду. — Он опять облизнулся, смотря на котелок. — Ну мы и с мёртвых добро… Им то оно ни к чему. Господарь, дай нам поесть чего. Мы не жрали уже… Уже и не помнимо…

И что мне, черт, с ними делать?

Больше всего они похожи на разбойников и лиходеев. К деревне они шли, скорее всего, грабить и убивать. Но доказательств-то нет. Просто повесить, потому что они ляшские казаки? И служат, судя по всему, Жигмонту. Хотя… По факту-то себе они служат и никому иному. Своему карману и разбойной своей натуре.

Убить? Все же пленные. Не дело так поступать, не разобравшись. А времени… Времени нет.

Отпустить — глупо. Хотя… идея некая у меня мгновенно родилась. Злая, но справедливая.

— Дать им поесть, досыта. — Улыбнулся я, смотря на стоящих на коленях пленных семерых казаков. Один другого тощее, больнее и побитие.

Служилые мои переглянулись.

— Несите кашу, пусть едят. Да побольше. Мы не звери. — Проговорил я, прищурился. — Только. Вы мне за еду, раз уж пленили мы вас, службу сослужите.

Служилый вздохнул. Явно ему не хотелось кормить этих татей, но подчинился. Прямой приказ мой никто не посмел бы нарушить среди бойцов.

— Мы все… Все цар сделаем, коли прикажешь. Мы за кашу-то… Мы за сухарь даже. — Начал причитать Микола.

Но словам я его не верил, видно было, что эти упыри мать родную продадут. Они изначально пришли сюда далеко не с добром, а сейчас, помотавшись по лесам бескрайним, совсем в зверей превратились. И слова, что говорили они, не стоили ничего.

— Давно по лесу гуляете? Давно в лагере Жигмонта были?

— Так-то… Так-то мы в лагере — то с месяц… А тут… Заплутали мы.

С месяц. Толку от их историй про ляхов никаких. Там уже поменялось все сто раз. И про пушки новые мне уже Заруцкий рассказал. Про слухи. Бесполезно с этими говорить. Ну и черт с ними.

Значит по — иному использую.

— Поутру пойдете по дороге Смоленской туда, на Запад. — Говорил я, а Микола кивал. — Там на нас идет Жолкевский. Знаете его?

При упоминании ляшского полководца они занервничали. Может еще и дезертиры? С них станется. А скорее всего понимали, что завидев их, паны вряд ли будут так добры, как я.

— Так вот. Жолкевскому скажете, что жду его я с войском, буду его встречать, как договаривались.

Повисла тишина. Черкасы переглядывались, кивали. Но, веры у меня особо в их поступки не было. Поглядим что с ними утром будет. И как ночь они переживут после пира.

Один из моих бойцов притащил котелок. Большой, увесистый. На три четверти заполненный набухшей гречкой. Маслом она была приправлена и пахла… Даже у меня слюнки навернулись, чего уж говорить.

— Господарь. — Смотрел он на меня с удивлением. — Неуж-то этим… Они же…

— Люди они. Пусть едят. — Сказал я холодно. — Только смотрите, чтобы не удрали. Утром пригодятся… — Я повернулся к нему, замершему с удивлением в глазах и тихо проговорил. — Если не помрут от обжорства.

В глазах того стало еще больше удивления.

— Отдай им. Как поедят, связать и до утра. — Повернулся к телохранителям своим, кивнул. — Идем отдыхать. Здесь все и так ясно.

Когда мы почти дошли до сеней, Пантелей прогудел, вздохнув. Не выдержал все же.

— Добр ты, господарь. Ох добр. — Перекрестился и дверь мне открыл.

Уставился на него и холодно ответил:

— Думаю, не так уж и добр, как ты говоришь. Утром поглядим, что с этими лиходеями будет.

Мы тихо прошли через темный основной зал, где посапывали бойцы. Вновь заняли комнату, разоблачились и уже без происшествий досыпали до утра.

Разбудили меня звуки возни и сборов.

Воинство поднималось, готовилось выступать.

Эх, Ваньки нет. Он бы и вещи почистил и в порядок бы привел. Ну ничего, мы и сами с усами, как говорится. Собрался, вместе с телохранителями вышел. Здесь же у входа наткнулся на одного из тех бойцов, которых я оставлял сторожить черкасов.

Выглядел он неуверенно, переминался с ноги на ногу. С охраной у входа о чем-то до этого говорил. Бледный, испуганный.

— Господарь, я это… Я не знаю как… Не казни, господарь… Я все, я…

Лицо мое исказилось в кривой ухмылке. Видимо план мой сработал. Злой, но вполне справедливый. Сами себе они злую службу сослужили.

— Что, удрали? — Прошипел Богдан злобно. За саблю потянулся.

— Да нет, господарь, нет. Ты что! Нет. Мы их так скрутили… Ни ногой, ни рукой. Только… — Он сбился, растерянно глаза на меня поднял. — Только пятеро померли. Один… Один… Думаю, тоже скоро богу душу отдаст. В муках страшных. Ну и последний только… — Он трясся весь, нервничал, ждал наказания.

— Пойдем поглядим. — Я невесело хмыкнул, глянул на Богдана, добавил. — Как я и думал. Уж больно голодны были. Жрали бездумно.

Он непонимающе на меня посмотрел. А я кивнул в ответ. Дал понять, что понимал, такое может произойти.

Быстро добрались мы к стене конюшни, где всех пленных-то и расположили. Пятеро закатив глаза лежали синие, не дышали. Истощенные, с какими-то дикими выражениями боли на бледных лицах. Еще один стонал со спущенными портками. Пахло от него настоящей сточной канавой. Пена ртом шла. А последний смотрел на них, на нас с испугом. Самый молодой, тощий и забитый. Молился, бормотал что-то.

— Ну что, поели? — Спросил я.

— Они… Они… — Он шмыгнул носом. — Они мне крохи оставили. А я… Я просил… Как просил. А потом проклинал и плакал… Плакал и проклинал. Они — то от пуза… А я — то. Я… Голодно… — Из глаз его текли слезы. — Это… Это я их? Их всех? Да? Убил. Проклятиями своими со свету свел.

На удивление говорил он почти без акцента. Видимо не доверяли пареньку настолько, что даже со мной говорить ночью выдвинули не молодого, а того крупного Миколу.

Смотрел я на парня, понимал, его психика надломилась. Беда. К Жолкевскому посылать некого. Хотя.

— Тебя как звать?

— Микиткой кличут, Щуплым.

— Микитка, ты к своим хочешь? — Я даже не особо обманул его. Все же ляхи ему были ближе нас, и он на них обязался работать. Служить им. Воевать против нас. Как иначе-то, свои они ему.

— Я, домой, к своим? К мамке с батькой? Да. Да! — Глаза его расширились.

— Я тебе сухарей дам в дорогу. А ты по ней иди прямо, не сворачивай. Как встретишь там своих, ты им все расскажи.

— Свои… Мамка… Папка.

— Да, свои.

Я повернулся к охране, приказал, чтобы его вывели на дорогу и направили в сторону на запад. Глядишь и попадет он к Жолкевскому. А мне-то оно и на руку будет.

С черкасами разобрались. Дальше своих людей поднимать надо и строить.