Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

Мы свернули на узкую, застроенную старыми деревянными домами улочку. Здесь следы боев были не так заметны. Некоторые дома выглядели почти нетронутыми, лишь заколоченные окна и двери напоминали, что горожане были вынуждены оставить свои жилища. О былой мирной жизни вдруг напомнил запах свежеиспеченного хлеба. Но откуда он доносился, я так и не понял.

Мы медленно шли, сверяясь с картой и высматривая на домах таблички с номерами. Начали с «конца» и двинулись к «началу» улицы. Таблички висели не везде, и нумерация была не последовательной — отсутствовали дома с 42 по 36, а на нечетной стороне — с 47 по 41. Дом номер восемнадцать по улице Краснофлотской был одноэтажным, деревянным, на каменном фундаменте, почерневшим от времени — копией соседних домов, только резные столбики крыльца отличались. Окна были закрыты ставнями, печная труба не дымилась, и на первый взгляд дом казался нежилым, заброшенным.

Мы прошли мимо, не останавливаясь, на ходу окинув дом быстрыми взглядами. Было около полудня. Тусклое зимнее солнце, пробиваясь сквозь пелену дыма, дало необходимое освещение для изучения малейших деталей.

— Смотри, Вить, — тихо сказал я. — Снег рядом с крыльцом не тронут. Ни одного следа. И у калитки тоже. Или тут никто не был с прошлого дня, или… кто–то очень аккуратный.

— На калитке стоит тот же знак! Буква «Е», — внезапно сообщил Артамонов, нервно покусывая губу. — Совсем крохотный, нацарапанный гвоздем.

— Если снаружи нетронутый снег, то его могли нанести лишь изнутри, распахнув калитку во двор! — догадался я. — Выходит, что там кто–то сидит. Или сам Вадим, или его помощник.

— А если это ловушка? — осторожно оглядываясь по сторонам, спросил Артамонов.

— Чья ловушка и для чего ее устраивать? — вопросом на вопрос ответил я. — Давай проверим. Я зайду во двор и все там осмотрю. Ты остаешься здесь, прикрываешь. Если через десять минут я не выйду, и не подам сигнал… немедленно сваливай! Уходи из города, иди к точке эвакуации.

— Игорь…

— Это приказ, — отрезал я, хотя формально я не являлся командиром в нашей паре. — Если это засада, кто–то должен донести информацию о знаках «Е» и консервной банке с адресом.

Я зачем–то поправил фуражку, отстегнул клапан кобуры с «Парабеллумом», и, похлопав по карману, нащупал там «Браунинг». Сделал глубокий вдох, впуская в легкие колючий морозный воздух, и твердым шагом направился к калитке. Она распахнулась от легкого толчка. Скрип ее петель прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине заснеженной улицы.

От калитки во двор вела узкая натоптанная дорожка. Я медленно, стараясь не проваливаться в глубокий снег вокруг нее, прошел несколько метров до «развилки» — примерно посередине двора дорожка расветвлялась на несколько «рукавов». Которые вели к задней двери дома, сараю и дровам под навесом. Первым делом я проверил вход в дом. Дверь была старой, деревянной, с простой железной ручкой. Я постоял секунду, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни единого звука.

Подняв руку, я постучал костяшками пальцев. Сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. Я дернул за ручку. Дверь оказалась заперта изнутри.

Затем я подошел к дровам, но ничего особенного среди них не обнаружил. Потом наступил черед сарая — покосившейся постройке в глубине двора. Дверь в него висела на одной петле, возле образовавшейся узкой щели намело небольшой сугроб, и протоптанная дорожка обрывалась прямо перед ним. Это выглядело так, что кто–то подошел к сараю, потоптался рядом, но не вошел.

Я медленно придвинулся вплотную и заглянул в щель между дверью и косяком. Изнутри пахнуло мышиным пометом, какой–то тухлятиной и еще, едва уловимо — человеческим потом.

Сердце забилось чаще. Я достал «Парабеллум» и ужом проскользнул в сарай, не тронув дверь и не потревожив сугроб у входа. Проникнув внутрь, я на несколько секунд замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. В узких лучах света, пробивавшихся через крохотные окошки под потолком, танцевали мириады пылинок. Сарай был заставлен старым хламом — поломанными ящиками, какими–то ржавыми железками, в которых с трудом угадывался садовый инструмент, и пустыми двадцатилитровыми бочонками, от которых и несло кислятиной. Я сделал несколько шагов вперед, вглядываясь в темные углы, но тут сбоку донесся шорох одежды.

Я не успел направить пистолет в сторону опасности — появившийся из полумрака человек в советской военной форме одним ударом выбил у меня из руки «Парабеллум». Второй удар должен был попасть в висок, но я успел заблокировать кулак нападавшего предплечьем. В глазах немедленно потемнело от резкой боли в правом боку, а рука онемела от локтя до кисти.

Я в ответ ударил ребром ладони в горло, как учил Гурам Петрович. Но мой противник ловко увернулся. Завязалась молчаливая, но яростная схватка. Мы кружились среди старого хлама, наносили и блокировали удары, с грохотом опрокидывая пустые бочки и ящики.

Это была не простая драка. Напавший на меня человек оказался невероятно сильным, быстрым и техничным. Он не тратил сил на лишние движения, каждый его удар был точным и метким, направленным в горло, в пах, в глаза. Он работал беззвучно, сжав зубы, при этом умудряясь не сбивать дыхание. Я отчаянно уворачивался, используя всё, чему меня научили в «Сотке».

В какой–то момент мы сцепились в подобии клинча и, врезавшись с размаху в стену, опрокинулись на пол, раздавив своими телами сгнившую бочку — в нос ударила резкая вонь гнилой рыбы. Я пытался достать нож, но его рука, железная, как тиски, сжимала мое запястье. Наконец, с нечеловеческим усилием, мне удалось оттолкнуть противника от себя. Мы оба, тяжело дыша, «разошлись по углам ринга» — отползли подальше друг от друга.

Слегка отдышавшись, я с трудом поднялся и принял боевую стойку, чувствуя, как по щеке течет теплая струйка крови из рассеченной брови. Рана в правом боку буквально горела огнем, и я с трудом мог шевелить «отсушенной» рукой.

Где–то в «процессе единоборства» с меня слетела фуражка, и сейчас лицо на несколько секунд угодило под луч света из окошка.

Внезапно из полумрака прозвучал голос моего противника, напряженный, с ноткой неподдельного изумления.

— Глейман? Игорь?

Он шагнул вперед, опуская руки, всем видом показывая, что не собирается атаковать. Я присмотрелся — его молодое, обветренное лицо с умными прищуренными глазами показалось мне смутно знакомым. Только через несколько секунд я вспомнил — это был «сержант Володя», верный помощник Аркадия Гайдара, в пору исполнения «добрым детским писателем» обязанностей особиста в «Группе Глеймана».

— Володя? — удивленно выдохнул я. — Ты как, черт возьми, здесь оказался?

— Младший лейтенант Владимир Кожин, сотрудник разведотдела Штаба фронта! — козырнув мне, ответил бывший сержант. — Лейтенант Ерке поручил мне наладить связь с… товарищами.

— Считай, что наладил! — усмехнулся я. — Мы с напарником посланы командованием к Вадиму Ерке. Вчера ночью высадились на парашютах в окрестностях города. Спасибо за… ласковую встречу, Володя!

Глава 7

16 декабря 1941 года

День

Мы сидели в глубоком подвале дома номер восемнадцать. Адреналин после схватки в сарае еще гулял по венам, но боль в боку постепенно отступила.

После того, как я позвал с улицы Артамонова, Володя показал нам вход в подземный бункер, замаскированный в сарае. Как выяснилось, здесь находился небольшой, но самый настоящий лабиринт — основное помещение находилось под фундаментом дома, но подземные коридоры от него тянулись во все стороны. Как объяснил Кожин, эти подземелья построили еще до революции с неизвестной целью, а разведчики наткнулись на них случайно еще полтора месяца назад — проверяли дом, предназначенный для проживания сотрудников разведотдела, и нашли люк под полом. Всего входов в бункер было три — из дома, из сарая, и с берега Днепра.

— Я так понимаю, что вы нашли одно из наших посланий? — спросил Володя, когда мы расселись в просторном помещении со сводчатым кирпичным потолком.