Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

— Доброе утро, господа офицеры! — буркнул хмурый унтер–офицер с обветренным, красным лицом, разглядывая наши испачканные шинели. — Куда направляетесь?

— Ты что себе позволяешь, солдат! — неожиданно рявкнул на него Артамонов. — Стоите здесь, курите на посту, воинское приветствие офицерам не отдали, не представились!

— Смирно! — я поддержал игру товарища.

Солдаты неторопливо, нехотя выпрямились.

— Прошу прощения, господин лейтенант! — сверля Витю злобным взглядом, произнес немец. — Унтер–офицер Новински! Сорок пятая пехотная дивизия.

— Вы, Новински, с какой целью интересуетесь нашим маршрутом? — продолжал давить Артамонов.

— В городе до сих пор скрываются недобитые русские… — начал было говорить унтер, но Витя тут же его перебил.

— Мы что, похожи на недобитых русских?!! — заорал он, брызгая слюной, и мне даже показалось, что от его «праведного офицерского гнева» начал плавится снег в радиусе пяти метров. — Я сообщу вашему командиру о преступном самоуправстве его солдат!

И, повернувшись ко мне, громко добавил:

— Нет, ну каковы наглецы! Пойдемте, Ридель, мы уже опаздываем!

От лица унтера можно было прикуривать — и без того красное, оно налилось багрянцем. Его подчиненные буравили нас глазами, но предпочли не вмешиваться.

— Подождите, Манфред! — я мягко придержал разбушевавшегося товарища за рукав шинели. — Солдаты просто выполняют свой долг!

— Да, нам велели… — снова попытался что–то вякнуть Новински, но в этот раз его перебил я.

— Молчать! — от моего вопля солдаты даже отшатнулись. — Отвечать будешь, когда к тебе обратятся!

Унтер бессильно опустил плечи, принимая наше доминирование. Все–таки есть у немцев и положительные черты — например, почтение к субординации. Попробовал бы какой молодой лейтеха в Красной Армии так застроить боевого сержанта–сверхсрочника — был бы послан далеко и надолго.

— Новински! — я снизил уровень громкости своего голоса до «нормы». — Что вы здесь делаете?

— После взрыва в расположении двести двадцать седьмой дивизии мой ротный приказал блокировать перекресток возле бывшего русского штаба, — медленно, растягивая слова, ответил унтер. — И не допускать перемещение противника.

— То есть — о том, чтобы останавливать идущих по важным делам немецких офицерах, и речи не шло? — с иезуитской дотошностью продолжил выспрашивать я.

Новински, поняв, что фактически обосрался, кивнул — выражение злобы на его лице поменялось на виноватое.

— А, кстати, вы знаете, что случилось в штабе двести двадцать седьмой? — спросил я, сделав вид, что сменил гнев на милость. — Мы из двадцать девятой моторизованной, наш батальон на другом конце города стоит, но взрыв был слышен и у нас.

— Точно никто не знает, господин лейтенант! — пожал плечами Новински и тут же добавил, понизив голос до «интимного» шепота: — Но говорят, что русские диверсанты взорвали здание, в котором размещались тыловые службы. Трехэтажный дом просто сложился, словно карточный. Количество потерь пока неизвестно, завалы только начали разгребать.

— Новински, вы сказали, что здесь находился какой–то русский штаб? — внезапно спросил Артамонов, тыкая пальцем в бывшую школу за оградой.

— Так точно, господин лейтенант! — немедленно ответил унтер. — По слухам, здесь квартировало командование «фронта» — это то, что у нас называется «группой армий».

— Я знаю, что такой русский «фронт», — сморщился Артамонов, демонстрируя презрение к нижнему чину. А потом тихо добавил, как бы себе под нос: — Интересно было бы взглянуть…

— Не получится, господин лейтенант, — мотнул головой унтер. — Там сейчас абверовцы всё проверяют, документы мешками вывозят, пленных допрашивают. Свою охрану по периметру выставили, никого не пускают.

— Я так понимаю, этот русский штаб наши передовые части захватили? — спросил я.

— Первый полк двести двадцать седьмой дивизии, — кивнул унтер. — Прямо на бронетранспортерах на территорию въехали. Вон, видите, какие проломы в ограде? Но русские бились до последнего. Когда кончились патроны, их штабные офицеры пошли врукопашную и погибли в бою. В том числе два генерала. Живыми удалось взять лишь десяток человек, в основном женщин из обслуги.

Тут я похолодел — среди этих пленниц вполне могла оказаться моя прабабушка, Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова, служившая в штабе Западного фронта переводчицей.

— Пленных, говорите, прямо там допрашивают? — переспросил я, стараясь говорить как можно равнодушней. — Женщин, говорите, там много…

Артамонов незаметно толкнул меня локтем в бок, посчитав, что я переигрываю. Бросив быстрый взгляд на бывшую школу, я оценил монументальность и размеры здания, посчитал количество часовых, топчущихся на морозе у проломов в ограде, и понял, что лезть туда сейчас — извращенная форма самоубийства. Да и задание у нас было вполне четкое — найти досье. И всем остальным мы были обязаны пренебречь, в том числе и людскими жизнями. Включая собственные.

— Идемте, Ридель, мы уже сильно выбились из графика! — Витя решительно взял меня под руку и почти силой увел с перекрестка.

Улица, по которой мы шли, постепенно оживала, но странной немецкой военной жизнью. Я машинально делал зарубки в памяти. Вот в уцелевшем кирпичном доме, судя по усиленной охране, расположился штаб какого–то полка. У подъезда стояли не только часовые с «Маузерами 98k», но и пулеметный расчет с «МГ–34», прикрытый мешками с землей. А во дворе мы увидели несколько легковых машин и мотоциклов с колясками. У поднятого капота одной из машин топтался водитель–ефрейтор. Мимо нас неторопливо прошествовал майор с портфелем, мы щелкнули каблуками, отдавая честь. Он мельком глянул на нас, кивнул и сел в подъехавший «Хорьх–901».

Чуть дальше, у магазина «Продукты» с разбитыми витринами, солдаты разгружали «Опель–Блитц», таская внутрь ящики с патронами. Понятно — склад боеприпасов. Еще один потенциальный объект для диверсии. Вот длинное, одноэтажное здание без окон, вероятно, какой–то бывший склад. Перед ним — неровная очередь солдат к полевой кухне. Пахнуло вездесущим гороховым концентратом. Пункт питания. Я снова отметил адрес.

Но помимо военных объектов, город показывал нам и другое, гораздо более страшное лицо войны. Мы прошли мимо небольшой площади, где стояла полуразрушенная церковь. Ее стены были почерневшими от копоти, купол провалился. А перед ней, у позеленевшей от времени невысокой бронзовой ограды, лежали трупы пяти красноармейцев, без шинелей и сапогов, только в гимнастерках и штанах. И среди них — тело молодой девушки в синей кофточке с длинной косой. Лица казненных были покрыты инеем, на груди темнели кровавые пятна, рядом валялись винтовочные гильзы.

Я почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а кулаки непроизвольно сжались так, что затрещали суставы. Виктор отвернулся и выдохнул:

— Твари…

— Держись, — прошипел я, хватая его за локоть и заставляя идти дальше. — Мы не можем здесь останавливаться. Мы ничего не можем для них сделать. Ничего, кроме одного — запомнить.

И мы пошли вперед. Артамонов шагал, опустив голову, я — стиснув челюсти до боли, чувствуя, как знакомая волна ненависти подкатывает к горлу. Каждый немецкий солдат, которого я видел, теперь представлялся мне не просто врагом, а соучастником этой казни. Мне хотелось выхватить «Браунинг» и начать их убивать, пока не кончатся патроны, пока кто–то не остановит меня пулей. Но я лишь скрежетал зубами и шел дальше. Задание. Оно было важнее жажды мести.

Наконец, мы вышли к Днепру. Величественная река, скованная льдом, лежала перед нами в обрамлении заснеженных берегов. Дым пожаров застилал небо, окрашивая все в грязно–серые, унылые тона. Мост, ведущий на другую сторону, был взорван. Перед въездом на него стояли три грузовика «Мерседес–Бенц», а рядом махали руками, явно о чем–то споря, полтора десятка немецких саперов.

— Краснофлотская должна быть где–то здесь, — сказал я, отойдя в сторонку и разворачивая карту. — Слева от моста, параллельно реке.