Башня - Дмитриева Мария

— Мелкие, — повторяет она. Подносит руки к лицу — так, словно ей вдруг захотелось захлопать в ладоши. — А это нетрудно, оказывается. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь — и мы разговариваем.

— Нетрудно, — соглашаюсь я.

Она кивает. Отходит дальше, к балконной двери. Снизу, от подножия башни, она кажется крошечной, как ребенок. На ней широкое платье колоколом, без рукавов; руки вылезают из него по бокам, тонкие, как лапки насекомого.

То же платье, что и всегда — белое, под цвет стены; когда я увидел ее в первый раз две недели назад, не сразу понял, что она там есть: она зашевелилась, и я вздрогнул от неожиданности. Потом выкрикнул что-то короткое, кажется, «Добрый день!» — голос у меня предательски дрогнул, и я закашлялся. Она повернулась ко мне — появилось лицо в обрамлении светлых волос — кожа бледная, всего на пару оттенков темнее ткани. «Добрый день!» — повторил я и помахал ей рукой. Она вскрикнула и скрылась в дверях; несмотря на разделявшую нас высоту, было отчетливо слышно, как лязгнула за ней дверная задвижка.

С тех пор я видел ее еще семь раз — привык уже и перестал удивляться. Вода появлялась теперь почти каждый день: я заворачивал за угол, и она возникала передо мной — ровное, без единой складки, полотно; оно тянулось вперед, до горизонта. Башня была обычно в километре или двух; я уже знал, что стоит мне подойти поближе, и я увижу ее — девушку, стоящую на балконе. Она станет молча разглядывать меня — украдкой, из-под опущенных на лицо волос; я попытаюсь с ней заговорить — пошутить попробую или задам вопрос — но из этого, конечно, ничего не выйдет.

Она постоит какое-то время — потом уйдет. За первые восемь встреч я так ничего о ней и не узнаю. Не пойму ничего — и это будет меня изводить. Кто она? Почему она здесь? Почему я каким-то образом попадаю сюда? Радуюсь каждый раз, когда должен увидеть ее; начинаю волноваться, как школьник.

Спать я стал хуже — по вечерам лежал и думал о башне, об этой девушке в ней. Когда мне наконец удавалось заснуть, передо мной каждый раз неизменно возникала башня. Вылезала из складок штор, из замятой в ногах простыни; могла и вовсе отделиться от стены — так естественно, словно всегда стояла там, слившись с обоями. Перемещалась — то ближе, то дальше, и я начинал ворочаться, закрываясь от нее. Иногда просыпался — как сегодня, например: я подскочил ни с того ни с сего часа в четыре. Вышел покурить на балкон и увидел ее: она стояла посреди двора, так близко, что я мог почувствовать исходящий от нее запах — йод и водоросли и еще что-то едкое, химическое, что я никак не мог определить. Я вернулся в комнату и лег на кровать — думал, к утру она исчезнет. Несколько часов я провалялся в полузабытьи; всякий раз, когда я начинал погружаться в сон, башня возникала у меня в голове, мигала внутри нее, как красная лампочка.

Встал я раньше, чем обычно — около девяти. Некоторое время рассматривал в окно наш двор — пусто, только пара припаркованных машин. Никаких следов того, что ночью здесь стояла башня.

И только гораздо позже, когда я спустился во двор, я заметил дыру: она зияла в стене одного из домов — неровная, с обуглившимися краями. В высоту она была метров двадцать с небольшим — как раз такая, чтобы башня могла поместиться в нее и протиснуться из двора наружу. Я быстро, накрыв голову руками, пробежал сквозь дыру — мне все казалось, что что-то может обвалиться сверху. Но ничего, все обошлось; с той стороны, как обычно, было шоссе, и по нему проскальзывали время от времени машины. За ними, прямо от обочины, начиналась вода; башня вырастала из нее, изгибаясь в нескольких местах, — она была сегодня тонкой, как дерево. В утреннем свете она казалась меньше обычного и как-то тусклее, словно поблекла за ночь — сливалась с небом; куталась в него, как в плед.

Я дошел до нее примерно за час. Когда был уже совсем близко, смог разглядеть девушку на балконе. Она подняла одну руку, словно хотела мне помахать, подержала ее какое-то время — и опустила.

— Во-да… не холодная там?

Я вздрогнул — не ожидал, что она заговорит. Голос у нее был мягкий и спокойный.

— Нет, — ответил я медленно. — А может быть, я просто привык.

Мы продолжаем говорить, и она в какой-то момент наклоняется через перила.

— Я думаю спуститься отсюда. Только вот лестницы… нет. Башня полая, и внутри нет лестницы.

— Тогда что там — внутри?

— Сверху комната, где я нахожусь, а потом — пустота. Похоже на водопроводную трубу. Я светила как-то туда фонариком, но там все черное.

— Как же ты спускаешься?

— Я и не спускаюсь. Я все время здесь.

— Все время? — переспрашиваю я. Звук странным образом перемещается вверх-вниз — так, что почти не чувствуются эти двадцать метров между нами.

Она кивает. Я задаю ей еще несколько вопросов, но она молчит; проходит по балкону из стороны в сторону. Тело ее движется неловко, как на шарнирах, и руки, не зная, что делать с ними, она то кладет за спину, то скрещивает перед собой. Она чем-то напоминает мне подростка, в короткий срок ощутившего себя в чужом теле. Сжимается под моим взглядом, комкаясь, как лист бумаги; чтобы не смущать ее, я отворачиваюсь, и в этот момент она проскальзывает обратно в башню и закрывает дверь.

Я позвал ее несколько раз — имени ее я не знал и потому просто прокричал — почему-то на «вы»: «Извините!». Никто не вышел; я прождал около часа и решил, что пора возвращаться назад — город за то время, что я здесь стоял, практически полностью растаял. Виден был только фрагмент какого-то дома — верхние два этажа, — они повисели в воздухе минуту или две, дразня меня, — потом исчезли.

Шел я медленно, то и дело останавливаясь и давя в себе желание обернуться назад — я почему-то решил для себя, что этого не стоит делать. Если она захочет спуститься сейчас, ей важно будет, что я на нее не смотрю. Ушел я пока недалеко, и она с легкостью меня догонит. Заговорит со мной — все так же, доставая из себя слова и нанизывая их, как бисер на нитку. Может, даже назовет свое имя — какое оно у нее? Высокое? С перезвоном, как на люстре с хрусталиками? Или же, наоборот, минорное, мягкое — Нина, может быть, или Тома, — такое, чтобы подходило к голосу, но не к словам.

— Лара, — услышал я за спиной. Обернулся — она стояла метрах в трех от меня. — Я не представилась до этого.

Конечно. Ла-ра. Оно должно быть именно таким — по звучанию — словно вы, выпустив из руки, разбили стакан.

— Еле догнала тебя, — сказала она. — Бежала.

Подняла руку и вытерла пот со лба.

Я улыбнулся ей, но она не отреагировала никак: лицо оставалось все так же серьезно. Она была босиком, со сланцами в левой руке; через плечо у нее висела холщовая сумка с вещами. Она то хваталась за нее, то отпускала опять — жесты у нее были мелкие, нервические, и голову она держала как-то набок, по-птичьи. Когда я смотрел на нее, она все время отводила глаза.

— Как ты спустилась? — спросил я.

— А как я могла спуститься? Спрыгнула.

— Спрыгнула? — повторил я медленно, чуть ли не по слогам. Вслушался в это слово. — Не может такого быть. Там двадцать метров.

— Двадцать три, — поправила она.

— И ты как — в порядке?

— Вроде да, — она вытянула руки перед собой. Пошевелила пальцами, повертела в разные стороны кисти — так, словно видит все это впервые. — Все в порядке… Костя. Ты, наверное, Костя?

— Нет. Меня вообще-то Андрей зовут.

— Жаль, — она вздохнула. — А я так хотела угадать…

Она быстро, явно смущаясь, посмотрела на меня: глаза у нее были большие, серые, ресницы настолько тонкие, что казалось, будто их вовсе нет, и от этого что-то беззащитное появлялось в ее лице, что-то хрупкое, сродни фарфоровой статуэтке. Скользнула по мне взглядом — и отвернулась опять.

— Нам надо уходить отсюда.

— Город был в той стороне, — я показал ей, и она молча кивнула. Перевесила сумку на другое плечо; с явным трудом — вещей было слишком много — подсунула сбоку сланцы. Я протянул руку:

— Давай понесу.