Последний полет - Маиссе Андре

Шумы и лучи света иссякали в духоте, приходящей с неба. Он вернулся в маленькое кафе на окраине порта в тот момент, когда столбы тени становятся непрямыми и падают с неба, подобно раненым орлам, возвращая беспокойство, которое не может унять даже начало щебетания птиц в деревьях. Его глаза, утомлённые ласками солнца, смогли, наконец, отдохнуть в прохладе зала. Летний жар не смел проникнуть в полутень кафе, не решался войти, приподняв тонкий полог из сонных роз, защищавших порог заведения. Клубы пыли, поднимаемые редкими велосипедистами, которые осмеливались ездить в это время суток, безуспешно штурмовали это прибежище покоя. Большой бокал зелёного и холодного мятного напитка, в котором блестели слёзы росы, был воплощением жизнерадостности.

Разве стыдно быть счастливым, требовать право на счастье, стараться не слышать мрачных предсказаний беды, в которые упрямо верят люди? Хватило бы времени на то, чтобы жить, свидетельствовать, созерцать. Отказаться не значило отречься. Ему предложили освободиться от груза его будущего, втиснув его в общую модель коллективной посредственности. Авантюра небес, пройденных прыжком от одного облака к другому, не могла закончиться, как бледный лучик свечи, задутой лукавым сквозняком. Он ведь знал, что тёмное с виду небо просыпается в мерцании мириадов звёзд, вернувшихся из своей гонки за пределами вселенной, чтобы разоблачить происки ночи и её претензии стать будущим человека. Человек, который осознает своё настоящее, становится хозяином своего будущего. Он вправе ждать многого от своего будущего, представлять себе его, желать его и, наконец, творить его. Всё становится возможным. Нужно ещё разбить оковы вульгарности, чтобы не бояться безумств, передавать в другой форме, другим языком идеи, которые до сих пор были привычными, плавать тысячу раз, тысячью стилями в одной и той же, и всегда новой, реке.

Но всё же люди смертны. Иногда их убивает варварство. Иногда убивает или разрушает тот, кого вы раньше считали своим братом. И тогда отчаяние смешивается со смертью, бездонная пропасть хватает людей, бросает их в никуда, отнимая у них всё: их душу, их мечты, их воспоминания, надежду на то, что их жертвы способны придать плодам осени сладковатый вкус возрождения.

Бульвар Мишле. На террасе «Кафе факультетов» уже подняты тяжёлые деревянные навесы, которые днём защищали зал от жары. Почти все столики заняты. На улице, в тени деревьев, бегущих вдоль бульвара, арабы продают за несколько су ледяной лимонад с ароматом цветов апельсинового дерева.

От столика к столику беседа всё круче, жесты шире. Здесь война прекрасна и проста. Конечно, она закончится победой, но всё тот же вопрос остаётся без ответа. Чем занимаются американцы? Когда же они высадятся в Провансе?

На этой террасе, согретой заходящим солнцем, отлично видно бирюзовое море, и трудно поверить в то, что на другой его стороне война, страдания и смерть творят своё страшное дело. Кто-то притворяется, что не ведает, слишком мало знает о происходящем. Некоторые надевают маску салонных заговорщиков, нашептывают слухи, альковные секреты, которые никто не должен бы слушать, но все слушают с видом гурманов, стараясь скорее оценить значительность рассказчика, чем качество его информации. Тот, кто узнаёт что-то раньше других, верит в то, что у него в руках все нити власти. Есть и такие, кто, будучи несчастными клоунами человечества, разыгрывают «жестокие» мелодрамы, оставаясь жалкими лакеями судьбы, которая сильнее их всех.

Он смотрит на них, но не видит. Он слушает их, но не слышит. Они напоминают ему тех деловитых и самоуверенных персонажей, которых с презрением и даже ненавистью Антуан наблюдал в гостинице «Парк» в Виши, они заставляли его вспомнить тех клопов Истории, которых он встречал в Нью-Йорке, где они суетились в поисках путей в коридоры власти, в мечтах уже видели себя там, всегда были готовы мчаться и ползти туда, делить крохи, брошенные ничтожными чиновниками. А ведь завтра эти негодяи, которыми они были и остаются всегда, эти верные служители государства, рабы Минотавра, раболепные и заискивающие, заполонят коридоры власти, будут чем-то заниматься, что-то переделывать, никогда не задавая вопросы своей совести.

Звон льда прогнал его грустные мысли. В бокалах разлилась анисовка. Пузо графинов с водой украшает нежная испарина. В хрустальных шейках графинов струя воды смешивает свою светлую юбку с белоснежным платьем анисовки и превращается в мутное пойло.

Подобные же споры ведутся об ответственности за войну, о тех, кто предал, и тех, кто остался верен. Кому, чему? Для одних, именно Петен воплощает легитимность Франции, разгромленной, но живой, которую следует защитить от ещё более страшного разгрома. Для остальных, надеяться надо на Лондон. Для одних, смелость — это считать своим долгом остаться во Франции. Для остальных, смелость в том, чтобы пребывать в ссылке. Кто прав? В чём заключаются наилучшие намерения, если они извращаются, смешиваясь со страданиями. Что делать с истиной?

Споры вспыхивают то за одним столиком, то за другим. Насколько же просто критиковать, запрещать, демонстрировать с возмущением своё искреннее неодобрение, попивая спокойно свой аперитив под небом, которое уходящее солнце раскрасило длинными охровыми, фиолетовыми и пурпурными стрелами. Каждый высказывается темпераментно или сдержанно, беспристрастно или страстно, чуть ли не шёпотом, но чаще всего категорично, обрушивая на всех истину, которая может быть лишь истиной, и всё равно это неизменно монологи, в которых преобладают страх и опасения, несостоявшиеся надежды. Это в равной степени призывы к помощи, когда жаждут услышать в этих спорах слово или фразу, которые унесут прочь сомнения и восстановят уверенность в будущем, которое не будет у них общим.

Эти монологи, повторённые тысячу раз, внушают им уверенность, состоящую из забвений, тревог и вранья, иногда из истин, о которые самые упрямые факты разбиваются, как соломинка. Страх снова собирает их вместе, но он слеп. У страха есть лишь одно положительное качество: он оправдывает в их глазах смелые поступки, которые они никогда не совершали.

— Англичане хотят изгнать нас из Африки, Ближнего Востока, Индокитая, как они изгнали нас из Индии, депортировали нас из Акадии в ходе Великого хаоса, украли Канаду. В течение тысячи лет англичане мечтают лишь об одном — отнять у нас всё, чтобы довести нас до состояния страны придатка.

— Став союзником англичан, де Голль грубо ошибся и продался нашим вечным противникам, предал Францию. Жиро — настоящий солдат. Он не удрал. Он не предал. Он не был осуждён на смерть за дезертирство, — утверждает вишист.

— Жиро — дурачок, старый идиот, — подтрунивает голлист.

— Петен исполняет обязанности командующего, как он это всегда делал, и в Вердене, и во время Разгрома.

— Убеждён, что де Голль и Петен заключили между собой тайное соглашение, которое будет оглашено только после войны. Иначе и быть не могло между людьми чести.

— Петен пожал руку Гитлеру. Никто никогда не простит ему этот жест.

Упреки не прекращаются. Тон задан. Кланы обмениваются взглядами. Лондон против Виши. Бурные дискуссии заставляют их ожесточенно жестикулировать. Пересказывают последние анекдоты, комментируют последние новости, для одних последние подлости Виши, для других последние глупости голлистов...

Он сбежал из этого базара, который отравил его пребывание в Нью-Йорке. Он скрылся от этих фанфаронов, от этих хвастунов и шутов с деревянной саблей и змеиным языком, болтающим о сопротивлении за тысячи километров от фронта, о мнимом сопротивлении любителей давать советы, единственным подвигом которых была скорость, с которой они бежали, чтобы, по их словам, построить основу для освобождения страны, единственными хранителями которой, по их же словам, они и были.

— Верите, что англичане высадятся вместе с американцами? — слышно в краткий миг молчания.

— После того, что они с нами сделали в Мерс-эль-Кебире?

Воцаряется тишина. Неожиданно стало слышно беспрерывное жужжанье крупной мухи, которая вертится вокруг бокала оршада, на три четверти пустого. На мгновение жужжание прекращается. Муха замирает на ребре бокала, откуда её прогоняет нетерпеливый жест. Жужжанье возобновляется, удаляется, затем возвращается и снова останавливается, попадая в ловушку длинного куска коричневой бумаги, покрытой липкой и вонючей массой, она свешивается с потолка, как растянутая на всю свою длину спираль.