Вскормленная - Бродер Мелисса

– Но ведь там жили палестинцы.

– Так их переместили, – сказала миссис Швебель. – И что? Это уже история.

– История?

– У них было полно времени замириться. Им дали землю при разделении, и это они решили ее не принимать. Они решили оставаться и драться. В эту войну они втянули весь остальной арабский мир. И вот в чем суть: если арабский мир так переживал насчет палестинцев, почему он им из своей земли ничего не выделил? Почему Египет, так любящий палестинцев, не отрезал им кусочек своей территории? Потому что Египту на палестинцев на самом деле наплевать. Это чистый антисемитизм.

– Ну, я про это не знаю, – ответила я.

– Про что не знаешь? Что история принадлежит победителю? А не хочешь ли ты отдать прямо сейчас свою квартиру? Земля, на которой ты живешь, принадлежала когда-то коренным американцам, но я не вижу, чтобы кто-нибудь сейчас такое предлагал. И только когда речь заходит об Израиле и евреях, поднимается вонь. Потому что это причина ненавидеть евреев.

Я не знала, что на это ответить.

– Арабскому миру совершенно наплевать на палестинцев, иначе бы им немножко своей земли выделили бы. Весь Израиль размером с Нью-Джерси. Почему мы должны поступиться тем, что наше по праву?

– По праву ли?

Она не услышала моего вопроса.

– Люди становятся на сторону палестинцев только потому, что ненавидят евреев. И это правда. Правда о каждом, кто считает, будто у Израиля нет права на существование.

Теперь я замолчала. Адив оставался в ванной. Мириам взяла бокал, глотнула воды. У нее кровоточила кутикула, и на меня Мириам не смотрела.

– Позволь тебя спросить, – продолжала миссис Швебель, – ты ненавидишь себя? Потому что иной причины я не вижу, чтобы встать на сторону чужих против своих. Мне кажется, что да. Ты ненавидишь себя, по-другому быть не может, иначе зачем тебе идти против своего народа?

– Не знаю, – ответила я. – Может быть, и ненавижу. Но я знаю, что вопрос этот сложнее. Я просто хочу знать, что правильно, что правда о происходящем в этой части света. У меня чувство, что я этой правды не знала и не знаю.

– А нашу семью ты ненавидишь? Нас?

– Конечно, нет! Конечно, нет у меня никакой ненависти, мне очень радостно у вас. Я благодарна, что меня приняли. Мне нравится, как вы готовите, нравится ощущение этого дома и как вы мне оказали гостеприимство как еврейке.

– Может быть, это было глупо – принять тебя вот так с распростертыми объятиями. Ты решила, что так и надо. Ты думаешь, что Израиль – это такая идея, которую можно вертеть так и сяк. Но ты не знаешь, что было, когда он не существовал, когда нигде, никакой родной земли не было для евреев. Как ты себе представляешь тогдашнюю жизнь? Нет, я думаю, ты не можешь не ненавидеть себя. Более того, ты наверняка ненавидишь и нас.

– Нет, – сказала я. – Это не так, я не ненавижу вас. – Набрала в грудь воздуху, потом ладонью накрыла руку Мириам – ту, что кровоточила. – Я полюбила вас с того самого дня, как увидела, – сказала я, глядя миссис Швебель прямо в глаза.

Мириам вытащила руку из-под моей, и я тут же поняла, что не надо было мне этого делать.

Это было не то, что я планировала. Я проявила храбрость, но не мне тут надо было быть храброй. Я храбро выступила в чужой семье, на чужой территории, не на своей. Я предъявляла права на ту, которая не хотела, чтобы на нее предъявляли права. И храброй я была на липовых условиях. Своей матери я бы никогда ни слова о Мириам не сказала.

– Я думаю, вам следует уйти, – сказала миссис Швебель.

– Простите, – ответила я. – Простите меня, пожалуйста.

Я чувствовала, как подступают слезы. Мириам ни слова не сказала в мою защиту, но я не знаю, каких слов могла бы я от нее ожидать. Будь я на ее месте, я тоже не знала бы, что делать.

Мистер Швебель встал из-за стола. Аяла вышла из кухни вслед за ним.

– Вы испортили шаббат, – сказала миссис Швебель. – Я снова вежливо вас прошу: будьте добры уйти.

Мириам наконец посмотрела мне в глаза.

– Я очень, очень прошу прощения, – сказала я ей, потом посмотрела себе на руки.

От ее пальца на моей ладони остался крошечный мазок крови, размером с ресничку.

– Уйди уже, – ответила Мириам.

Глава шестьдесят четвертая

По дороге домой от Швебелей я проезжала барбершоп. Притормозив, я выглянула, потом припарковалась и вышла.

– Хочу очень короткую стрижку, – сказала я парикмахерам.

Их было двое, оба красивые ребята, темноволосые и темноглазые. Один был высок, из-под очень низкого V-образного выреза футболки выглядывали хорошо развитые грудные мышцы. Второй был на пару дюймов меня выше, с густыми курчавыми волосами и банданой, как у футболиста. Оба сильно пахли одеколоном, каким-то с пачули.

– Да ни за что! – сказал который с вырезом. – Вы с ума сошли! Такую красоту губить!

– Только подровнять, и будет отлично, – поддержал футболист.

– Вам клиент нужен или нет? – спросила я.

Тот, что с вырезом, фыркнул, прокашлялся.

– Ладно, что уж. Садитесь.

Он показал на парикмахерское кресло перед собой и дважды щелкнул ножницами.

– Так какую именно стрижку вы хотите?

– Не такую, как у вас.

У него была стрижка типа под Цезаря: очень короткие волосы зачесаны вперед в зачаток челки.

Он не улыбнулся.

– Хотите их оставить подлиннее? – спросил он. Давайте сделаем длоб? Это длинный боб, сейчас очень модно.

– Нет.

Я вывела на экран телефона фотографию двух оставшихся «Бисти бойз» и показала на Ад-Рока.

– Вот так сможете?

Я себе представила, как Мириам меня хватает за загривок, и как эта волосня будет ощущаться в ее пальцах. Представила себе, как она меня за уши тащит к собственной промежности и убирает вихор со лба, пока я ее лижу.

– Могу, конечно, – ответил он.

Но не шевельнулся.

– Окей, так сделайте.

Закрыв глаза, я ощущала, как его руки прочесывают мне волосы, потом отделяют часть их направо и расчесывают. Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, еще ничего не произошло. Волосы были такими же. Но я, глядя в собственные глаза, почувствовала, будто я уже меняюсь и на меня смотрит другой человек.

Он быстрыми движениями провел ножницами вокруг моей головы, и я увидела, как мои длинные завитки падают на пол. Но я уже чувствовала, что это чьи-то чужие волосы, не мои. Мне представилось, будто это пейсы рабби Йехуды-Лива бен Бецалеля.

Снова закрыв глаза, я стала слушать гудение электрической машинки, а про себя мычала «Осех шалом» – старую версию, которую знала. Ощущая дикий прилив.

И продолжала ее мычать, когда садилась в машину. Прошло уже несколько минут, как парикмахер кончил меня стричь, но сожалений у меня не было. Из зеркала на меня смотрела сексуальная женщина с лисьей физиономией. Мне понравилась моя длинная шея. А не похожа ли я на картофелину? Нет, голова отличной формы.

Я завела машину, снова посмотрела в зеркало и увидела у себя за спиной перелив цветов: розовый, синий, желтый, зеленый. Обернулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Что за черт?

Там, как будто она была со мной все время, да и сейчас решила сопровождать, лежала та самая глиняная фигурка. Глава шестьдесят пятая

Первая мысль была – выбросить ее в окно, но нет. Что, если она вернется, как зомби в «Дышащих»?

Я решила, что ее сожгу. Купила в «Севен-илевен» зажигалку, но, видимо, глина оказалась несгораемой. Я только руку себе опалила.

Тогда я решила нагреть ее до смерти в микроволновке, но когда приехала домой, взяла ее вместо того с собой в кровать. И лежала на своих грязных простынях рядом с ней и плакала. А она пахла детской присыпкой.

Не знаю, плакала я по Мириам, или от странности, что снова нашла эту фигурку, или по отсутствующим волосам.

Сердце твое ранено – что с того? Я все эти пьесы видела, должна была быть готовой. Любовь проходит. Но вот чего я не знала – это каким счастьем ощущается любовь, пока она есть – как будто гимн звучит, проходя через меня. Или, если у евреев нет гимнов, то мелодия. И мое тело двигалось, подчиняясь ей, как умело. Но я не смогла удержаться.