Моя новая жизнь - Журно-Дюрей Анук

Это меня успокаивает.

Когда, спустя полчаса, выпив чашку чая и умыв лицо холодной водой, я встречаюсь с Томасом, мне уже лучше.

Во всяком случае, немного лучше.

17

Все запутывается и распутывается

— Значит, ты понятия не имеешь, кто это сделал?

— Нет.

— Никаких идей?

— Нет, говорю же тебе!

Томас сидит напротив — мы с ним укрылись в маленьком чайном салоне, потому что на улице слишком холодно для прогулок, — и внимательно на меня смотрит.

— Вот так взять и украсть твою работу… Это довольно глупо.

— Разве?

Я вновь не могу сдержать иронию. После непродолжительного молчания добавляю глухо:

— Сначала планшет, теперь платье. Кто-то имеет на меня зуб. За что?

— Рано или поздно мы узнаем, кто это был. — Надеюсь.

В то же время в глубине души я почти надеюсь, что виновного никогда не найдут и я не узнаю, кто это сделал. Истина всегда причиняет боль.

Однако неведение тоже невыносимо.

Мы допиваем горячий шоколад, потом Томас берет меня за руку и нежно сжимает мою ладонь. И улыбается.

— Ну, как бы то ни было, здорово, что ты вернулась.

С бьющимся сердцем я смотрю на него. Мне нравятся его серо-голубые глаза, имеющие столько оттенков, его чуть скошенный в сторону нос, его улыбка, его очаровательный акцент. Вдруг сковавшая мое сердце ледяная корка словно трескается, и наружу выходит вся грусть, терзавшая меня всего несколько минут назад.

— Да, здорово.

Мне хочется спросить, почему на Рождество Томас был так молчалив, но я не решаюсь.

Внезапно, словно угадав мой невысказанный вопрос, Томас встает, обходит стол и крепко меня обнимает, а потом подхватывает на руки и принимается кружить! Ух ты! Все смотрят на нас, сидящие за соседними столами студенты аплодируют. Я краснею, смущаюсь, я счастлива.

— Что это ты вдруг?

— Это чтобы поднять твой моральный дух! — шепчет он мне на ухо.

Я хохочу.

Прошла неделя, а я практически не могу заниматься. Мысли путаются, меня то и дело охватывает возмущение пополам с гневом, и я почти каждый день сбегаю с Томасом: общение с ним действует на меня, как бальзам на раны. Не то чтобы я по-настоящему в него влюбилась… я еще в этом не уверена. Мне с ним хорошо, очень хорошо, но я чувствую, что он не рассказывает мне всего. В каком-то смысле это нормально, учитывая, что мы не так давно друг друга знаем.

На занятиях и в мастерских я смотрю на окружающих меня людей, задаваясь вопросом: кто из них виновник или виновница. То же самое происходит в кафетерии и интернет-кафе. Меня одолевают предположения и подозрения, а также недоверчивость, и от этих чувств никак не избавиться: студенты только об этом и болтают, возможно, опасаясь, что нечто подобное может произойти и с ними. Они наблюдают за мной и наверняка недоумевают; одни задают мне вопросы, пытаясь узнать побольше, другие пытаются меня подбодрить. Это дело стало самым масштабным поводом для сплетен с начала учебного года.

Преподаватели опросили студентов, провели разъяснительные беседы, призывая виновного назваться, но это ничего не дало. Удивительно, правда?!

Нет, за последние несколько дней ничего не изменилось… разве что стрижка и цвет волос Сиенны: она стала брюнеткой! Оказалось, это и есть ее натуральный цвет волос, лишь слегка подкрашенный теплыми оттенками карамели, подчеркнувшими ее короткую градуированную стрижку. Теперь Сиенна еще красивее, такая естественная красота притягивает взгляды, возможно, отчасти потому, что ее глаза — два голубых кружка, акцентированные черными зрачками, — кажутся нарисованными акварелью.

Поскольку у нее не было других знакомых фотографов, Сиенна обратилась к Райану и попросила сделать новую серию снимков для ее портфолио. Он не только согласился, но, похоже, по-новому взглянул на Сиенну и был не прочь возобновить отношения. Только Сиенна дала ему от ворот поворот: похоже, на этот раз между ними действительно все кончено, призналась она. Райан слишком сильно ее ранил, она еще не пришла в себя после их расставания. Несмотря ни на что, я считаю, что ей уже намного лучше. Надеюсь, это не показное улучшение и Сиенна не водит нас за нос. Все-таки, когда она встречалась с Райаном, вид у нее был такой влюбленный…

Впрочем, насколько я понимаю, Райан не оставит равнодушной ни одну девушку.

Короче говоря, Сиенна кажется мне бодрой и цветущей. Возможно, причиной тому ее новая, любимая работа в салоне «Око Кейт»? Сиенна возвращается домой с кучей пробников, которыми щедро делится с нами. Маски, кремы, духи… Скоро дом номер 14 по Ламбе Кресент станет филиалом парфюмерного магазина моей тети!

Тем не менее мой моральный дух (за вычетом времени, проведенного с Томасом) стремится к нулю. Мадам Бальмор до сих пор меня не приняла, и я сгораю от нетерпения. Вокруг меня все наперебой суетятся, веселятся и шьют, а я чувствую себя оторванной от них, и это чувство особенно сильно давит на меня в творческой мастерской. Я наблюдаю за своими товарищами и не могу взяться за дело. К счастью, Ева и Стив делают мне послабления, полагая, что мне нужно время, чтобы выбраться из творческой ямы.

— Ты на меня дуешься? — спрашивает у меня Шарлотта в пятницу днем, когда мы выходим из холла Академии моды, в котором проходил декабрьский показ.

Зал вновь невыразителен и пуст. Рождественская елка так и стоит в углу; иголки с нее постепенно осыпаются, усеивая пол тонким зеленоватым ковром.

— Надо бы ее убрать.

— Что?

Я указываю на полузасохшее дерево.

— Да, ты права, — отвечает Шарлотта. — Теперь она отвратительна. Ну, так что?

— Что «что»?

— Ты на меня дуешься?

Я удивленно смотрю на приятельницу. Она хорошо выглядит, глаза блестят. Сегодня в творческой мастерской она показала себя с лучшей стороны: нарисовала серию футболок с вырезом «каре», на каждой морда какого-то животного, стилизованная в графической манере. Я не могла не заметить сходство этих моделей с теми, которые я придумала для незаконченной коллекции «бохо-рок», пропавшей вместе с моим планшетом, но Шарлотте об этом не сказала. Она могла неправильно понять мое замечание.

— Нет, а что?

— Ты не очень-то разговорчива.

— Мне не хочется разговаривать. Теперь моя очередь быть не в форме… и у меня на это есть все причины, ты не находишь?

На улице нас охватывает пронзительный холод. Уже темнеет. Снег начал таять, и, пока мы идем по аллее, под ногами у нас чавкает жидкая грязь. Белые пальто деревьев и газонов покрылись дырками — ни дать ни взять швейцарский сыр. В окружающем пейзаже не осталось ничего волшебного… а может, теперь я просто смотрю на мир другими глазами.

— Это точно, — говорит Шарлотта. — Случившееся с тобой — это невероятная… подлость.

— Ага, еще какая. И несправедливость.

Я ничего не сделала, чтобы заслужить такое.

Шарлотта ускоряет шаг, поправляя на шее шарф.

— Колотун. Скорее бы зима закончилась!

Я не отвечаю. Мне вообще все равно, дождь на улице или хорошая погода. Мне опять хочется расплакаться.

— А что, если тебе поужинать у меня? — вдруг предлагает Шарлотта.

— Э-э-э… нет, спасибо.

— Но ты еще ни разу у меня не была! Отсюда до Вуд-роуд всего пять минут на автобусе. — Да, действительно…

Удивленная осознанием этой истины, я тем не менее понимаю, что Шарлотта приглашает меня впервые.

— О, завтра суббота, не надо рано вставать… Тогда ладно!

Шарлотта мне улыбается, и на ее щеках появляются ямочки.

— Отлично!

— Да, отлично…

На сердце вдруг становится легче, и я иду следом за Шарлоттой в сторону Хэмпстед-авеню, на автобусную остановку.

Дом, который Шарлотта снимает с двумя другими студентками, намного меньше дома номер 14 по Дамбе Кресент, зато гораздо теплее. Несмотря на три дополнительных нагревательных прибора, предоставленных нашей домовладелицей, у нас в доме довольно прохладно. Мы уже привыкли собираться на кухне из-за электрической плиты, работающей практически постоянно — чтобы пожарить хлеб, разогреть быстрозамороженные блюда. Так вот, в такие моменты в кухне гораздо теплее, чем в гостиной! «Человеческое тепло — недорогое тепло» — такова любимая присказка Сиенны, повторяемая изо дня в день. Это наша персональная private joke [44].