Возвращение - Катишонок Елена

…Темно. Сердце лупит изо всех сил. Часы лежат рядом. Почему «северо-запад»? Медленно рассеивался туман идиотского сна. Не гуляла она по улице, не ехала ни в каком лифте — в сон просочился давний эпизод из другого времени, вместе со старым лифтом солидного дома, действительно споткнувшимся между этажами. Ни одна из нескольких кнопок на мутной, захватанной панели не помогла, включая аварийную. Свет угрожающе меркнул, но не погас. Мозг постепенно стёр страх и панику — уже года через два Вероника снова вызывала лифт, а не топала по лестнице в лабораторию на шестой этаж. Абсурдный сон намекнул, что мозг оказывается, злопамятен, как компьютер, и ничего не стирает, а только прячет в подкорку; так автобусный карманник отправляет ловкими пальцами украденный кошелёк за подкладку пиджака, так старики хранят отжившие, никому не нужные вещи. Память архивирует всё прожитое, как и сама ты хранишь бумажный хлам — давно пора всё выбросить, не вороша, не читая, не мучаясь, что станется с обветшалым мусором. Я не буду знать об этом, ибо мёртвые сраму не имут.

Всё стереть, даже куцый файл с семейной историей. Кому он нужен, кому нужна история ушедшей семьи, если нет памяти о живых лицах и голосах? Зачем с бумаги переносить в компьютер, ведь компьютеры устаревают, а следующее поколение умного железа капризно отторгает старые форматы, требует декодирования и выдаёт нечитаемую белиберду.

Сумбурной франкфуртской ночью такое решение представилось единственно правильным. Освободиться — и тем самым освободить от решения детей. Наташе не до того: семья, дети, работа; сыну тем более, хотя ни семьи, ни детей, только работа. Валерка с детства был закрытым, уязвимым, и за тридцать шесть лет ничего не изменилось. Есть успешная карьера, есть любимая работа; нет любимой. С шестнадцати лет был одержим одноклассницей, умной и амбициозной красоткой — она наслаждалась его обожанием до тех пор пока не познакомилась с папашиным коллегой, которого женила на себе так быстро, что тот и чихнуть не успел. Ушибленный первой любовью, Валерка только к тридцати годам осторожно вышел на Интернет, эту современную завалинку, где проходят виртуальные посиделки. Помогла напористость сестры: найдя своё счастье в Сети, Наташка проповедовала этот способ всем ищущим.

Ярмарка невест оказалась для сына открытием и в то же время разочарованием: одни ровесницы уже побывали в невестах, другие были травмированы прежними любовями, связями, браками и, как он, зализывали раны, осторожничая из боязни снова обжечься. Два года назад он пылко увлёкся гречанкой с двумя детьми, переписка била ключом, однако до встречи не дошло: что-то сломалось или помешало, спрашивать Вероника не решилась; захочет — скажет. Когда переписка прекратилась, она вздохнула с облегчением, ибо непонятная медея, оснащённая двумя сыновьями, настораживала. Электронное знакомство ничем не хуже традиционно-старомодного, если посмотреть на Интернет как на раскинувшуюся по всему миру виртуальную танцплощадку.

Вынужденная самолётная скрюченность и скитания по аэропорту требовали покоя, сна, но сон не шёл. Она достала еженедельник.

Итак, паломничество к старому дому отменяется. Программа включала книжные магазины, раскопки в букинистических, подарки детям и внукам, однако вначале — кладбище, с этого всегда начиналось её возвращение в Город. Опять предстояло увидеть его быстро менявшуюся географию: гуще теснились памятники, больше могил вырастало на семейных погостах, и новые имена били по глазам — имена тех, с кем виделась в прошлый приезд, и вместо телефонных номеров оставались даты, разделённые чёрточкой.

Теперь не позвонишь; можно только купить цветы и присесть на скамейку. Кладбище — это город в миниатюре, печальная имитация новостроек, и живёт оно по тем же законам, что и большой город.

Восемь лет назад они с Инкой приходили сюда вдвоём и навещали по очереди всех упокоившихся.

Инка… Вернувшись в школу после трёх месяцев больницы, Ника увидела за своей партой новенькую: белобрысую, курносенькую, с небольшими, чуть раскосыми серыми глазами под короткими бровками. Смышлёная, с отличной памятью, она хорошо училась, несмотря на клеймо «неблагополучная семья». Классная руководительница сочла своим долгом сообщить об этом на родительском собрании. Новость осмыслили, обсуждения продолжались у домашнего очага, и скоро вся школа знала, что семья новенькой живёт в бараке, а школьную форму для неё купили на средства родительского комитета. Дружбу с Бельцевой не одобряли или откровенно запрещали, словно семейное неблагополучие было чем-то заразным, вроде стригущего лишая.

За время болезни Ника сильно отстала по всем предметам, особенно по русскому, Пару раз Инка дала ей списать домашнее задание, но падежи не стали от этого понятнее.

— Приходи ко мне делать уроки, — предложила новенькая. — Хотя тебе не разрешат.

— Кто не разрешит?

— Мама, папа, жаба, крот… откуда я знаю?

— Инка коротко хмыкнула. Между верхними резцами у неё был широкий просвет, словно собирался вырасти третий зуб.

А кто мог не разрешить? Мама на работе, папа в командировке.

— Ты не думай, у нас обыкновенная квартира, а никакой не барак, — объясняла Инка по пути.

Ника разочарованно молчала — как раз настоящий барак она и надеялась увидеть. В учебнике истории написано, что при царе рабочие ютились в бараках.

Они поднялись по лестнице обыкновенного кирпичного дома и вошли в квартиру с длинным коридором, по обе стороны которого располагались двери. Толкнув одну из них, Инка кивком пригласила зайти. В комнате вдоль каждой стены стояли металлические одинаковые кровати с ободранными, тоже одинаковыми, тумбочками; ни стола ни стульев не было. Из угла вылезла рыжеватая псина; Ника попятилась.

— Она не кусается, не бойся. Сейчас познакомится с тобой, а в следующий раз поздоровается.

Рыжая Дита положила передние лапы Нике на плечи и радостно осклабилась. Из пасти несло противным мокрым теплом. Сейчас обслюнявит.

— Погладь, ты ей нравишься.

Не надо было приходить. И «следующий раз» тоже не привлекал. Она нерешительно дотронулась до собаки. Та с неожиданной пылкостью лизнула Нику в лицо и ткнула носом в руку.

— Я же говорила, нравишься. Дита, место!

…Ничего пугающего в склонениях не было. Потом Инка поставила чайник на плитку — копию той, что была у них с мамой на Второй Вагонной.

— С лимоном?

Ника кивнула.

— А лимона нет! Я тебе покажу фокус.

Инка бросила в стакан несколько белых крупинок, и чай посветлел.

— Попробуй!

Чай стал приятно-кисловатого вкуса.

— Это как?..

— Лимонная кислота, — раскрыла секрет Инка. — Лимон без лимона. Бабушка с работы приносит.

Очень быстро Ника привыкла к «обыкновенной квартире», где жили ещё несколько семей. Наверное, в бараках у рабочих из учебника тоже не было ванной — Инка с матерью и бабушкой ходили в баню, по утрам умывались на кухне под краном. Перед школой она отводила в садик младшего брата, как и Ника. Мать работала санитаркой в больнице, приходила поздно.

Несколько раз Инка приходила в гости к Нике. Больше всего ей нравился телефон, и она зачарованно слушала прогноз погоды. Мать была на работе, отец в Ужгороде.

Подумаешь, Ужгород… У Инки вообще папы не было, только мама, бабушка и брат Владик. Бабка работала судомойкой в столовой при воинской части, откуда приносила твёрдые рыжие котлеты, махровые от сухарей, и банки с мутным супом или холодной серой кашей –

дома толстые ломти каши разогревали с маргарином на сковородке. Когда после школы Ника заходила к ней и дома никого не было, Инка вытаскивала карты — бабка научила гадать. Бывало, что старуху заставали дома; тогда Ника спешила уйти — бабка её не любила. «Чего шлёндрать по квартирам, будто своего дома нету? — ворчала она. — Тут натопаисси с тяжёлым каструлям, аж ноги пухнут…» Она отворачивалась к стенке, не отвечая на робкое «до свиданья». Постепенно стали понятны списанные из в/ч железные кровати с жёсткими казёнными одеялами, свисающая на проводе с потолка голая лампочка, прикрытая газетным кульком, и старые тумбочки, заменявшие любую необходимую поверхность.