Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич

Приходилось преодолевать слабость, дурноту, подниматься. Пыталась расшевелить Иришку, но получалось слабо в таком состоянии. Да и вообще, — Алина давно это поняла — материнский инстинкт у неё слабый. Покормить, уложить спать, поднять, одеть — это она может, а играть, читать, разговаривать — не выходит.

Чтобы не слышать хмыки свекрови, она уходила в беседку, делала вид, что разбирается с инструментами. Алина купила туда масляный обогреватель, рассчитывая принимать там клиентов и зимой. Правда, близкое присутствие недовольной свекрови ощущалось и там.

Находиться в таком напряжении долго было невозможно, и она стала осторожно говорить Асиму, что неплохо бы им жить отдельно от его матери.

— Так мы никогда настоящей семьёй не станем, — говорила она.

Асим вроде как соглашался, кивал, вздыхал сочувственно. Потом, после пятой или какой-то ещё по счёту попытки обсудить это, она поняла: он просто уходит от разговора.

Её терпение лопнуло, и она потребовала решения.

— У нас так не принято — матерей бросать, — неожиданно твёрдо, прекратив кивания и вздохи, ответил Асим.

— Да кто же её бросает? Просто мы отдельно будем...

— Как — отдельно? В родном селе дом снимать? Меня люди засмеют.

Алина не сразу нашлась, что ответить. Да, действительно... Но идея пришла быстро:

— Свой дом построим. Или лучше второй этаж. С него море видно будет.

Асим согласился на второй этаж. Неохотно и с оговоркой: его зарплаты на жизнь хватает, но не на стройку.

— Постараюсь одна справиться, — сказала Алина как можно мягче, хотя внутри всё клокотало. — Маму предупреди.

У неё кое-что было подкоплено. Сама нашла фирму; приехали прораб и ещё какой-то человек, кажется, инженер, осмотрели дом, вынесли заключение: надстраивать невозможно, фундамент и стены слабые. Или сносить и строить с нуля, или делать пристройку, можно и щитовую с утеплителем — нынешние зимние температуры вполне выдержит. Остановились на втором варианте, прораб пообещал в течение недели прислать примерную смету.

Пока ходили, пока обсуждали, Алина натыкалась на взгляд свекрови. Свекровь смотрела так, словно это не строители, а покупатели, которые сейчас вручат Алине деньги и выгонят её, хозяйку, со двора.

Когда прораб с инженером уехали, Алина собралась с духом и подошла к ней:

— А вам Асим не говорил?

Свекровь взмахнула руками и со стоном или рыданием убежала в сад. Асим в это время был на работе.

Вечером, когда он вернулся, разыгралась сцена. Не скандал ещё.

Свекровь стонала и что-то говорила на своём языке, Асим её успокаивал. Тоже на своём.

— Нельзя так, — сказал потом Алине. — Нельзя чужих вот так пускать.

— Но ведь мы договорились! Я начинаю строить, а ты предупреждаешь мать.

— Маму, — поправил муж. — Маму.

Затем спорили о доме. Он говорил, что согласился на второй этаж, а пристройка — это неправильно, это как отделение от мамы, от семейного очага. Алина убеждала: дом старый, рано или поздно придётся строить другой. Что, если уж он так боится мнения соседей, можно сделать общую крышу. Его это, кажется, немного успокоило, но выяснилось, что придётся срубить два абрикоса, и он тоже застонал, как мать.

— Ну, а что делать?! — не выдержала и повысила голос Алина. — Ребёнок родится, как мы впятером в двух комнатах и кухне будем? Объясни, пожалуйста.

— Да, будет тесно... Да. — Асим обернулся к матери: — Ана, можно? — Наверно, специально сказал слово “мама” на своём языке, чтоб было душевней.

Свекровь дёрнула плечами. Неопределённо, как часто делал он: вроде и согласна, а вроде и нет.

Так или иначе, начали строиться. Казалось, и мужа увлекла идея хоть и относительного отъединения, а может, хотел, чтоб скорее всё закончилось, — иногда с зарплаты или аванса переводил ей десяток тысяч. (Потом ей это припомнилось.) Сама же стоимость пристроя по смете составила почти семьсот тысяч, не считая сантехники.

До самых родов Алина стригла, красила, ламинировала, эпилировала по десять часов в сутки. Схватки застигли её в беседке. Так и не успела докрасить ногти на ногах женщине из села Каменистое; больше та женщина к ней не приезжала.

Родился мальчик.

Это не стало сюрпризом — узнали за четыре месяца до этого на УЗИ. Здоровенький, рост и вес в норме. Асим радовался и первый раз перепил. Алину это даже обрадовало — таким душевным, хорошим стал, мягким. Поплакал немного. И всё повторял:

— Сын, наследник. — И на своём языке говорил, наверное, то же самое.

Назвали его нейтрально — Русланом. С одной стороны, как героя сказки Пушкина и известного шахматиста из родного Алине края, с другой — как местного деятеля, уважаемого в том числе и мужем, Руслана-аги.

Дали Алине отлежаться, прийти в себя, и продолжилось молчаливое, вернее, ворчливое давление: дом, огород, хозяйство.

И она взбунтовалась. На ней и так грудной ребёнок, дочка, стройка, на которую нужны деньги и деньги. Не может она через день да каждый день полы во всём доме намывать, рыхлить, рвать сорняки, мести двор, подсыпать крупу курам, следить, есть у них вода или нет.

Асим пытался убедить, что так принято, что жена сына обязана.

— Да в каком мы веке живём? — перебивала Алина; не кричала, а старалась убедить, что традиции не всегда бывают во всём разумными, что время изменилось. — Я ведь тоже работаю и, извини, получаю больше тебя.

Муж по своему обыкновению неопределённо шевелил головой и бормотал-гудел:

— Да, так. Но это нехорошо.

— Почему?

— Это нас отдаляет. Ты не совсем жена получаешься. Отдаляешься.

— О Господи...

Но действительно, переселившись в пристройку — две комнаты, крошечная кухня и душевая, — они стали явно отдаляться друг от друга. Асим всё чаще ночевал в их бывшей спальне. Сначала этому находилось нормальное объяснение: ребёнок часто просыпается, плачет, а мужу к восьми на работу. Здесь, на юге, рабочий день хоть в организациях, хоть у себя на участке начинался рано. Летом — так и вообще с пяти-шести утра люди выходили на поля, в сады, ехали на рынок... Потом же, когда сын подрос и его можно было укладывать в отдельной комнате (Иришка осталась в старой части дома), Асим по-настоящему в пристройку так и не переселился. С Русланом играл редко и недолго. И вообще, выглядел раздражённым, почти не разговаривал с ней.

Алина не вызывала его на выяснение отношений. К тому времени убедилась: мужа не любит, но и не ненавидит. Что ж, многие так живут, и она постарается. По крайней мере, от этой душащей тесноты избавились, у каждого есть свой закуток, у неё — своя плита, где хозяйка только она.

Да, в тот момент она была готова жить с Асимом почти раздельно. Пусть его недовольное лицо, пусть почти механический, как справленье нужды, секс раза три в неделю, разрывание между работой и детьми, готовкой еды. Терпимо. Но от этого “терпимо” часто хотелось плакать...

Наверное, есть счастливое однообразие. Одинаково хорошие, спокойные, тёплые дни. Без встрясок и неожиданностей. Да, наверное, существуют люди, тихо радующиеся такому однообразию. Хотя куда чаще однообразие плодит несчастных людей. Их однообразие делало Алину несчастной.

Эти осуждающие глаза свекрови при каждой встрече, напоминающий робота Асим... Её поражала его жизнь. В свободное от работы время он даже телевизор не смотрел, ничем не увлекался. Не пил, не курил. Хоть бы уж верующим был, ездил в мечеть по пятницам... Чаще всего он сидел во дворе под вишней и смотрел... Да непонятно было, куда он смотрел. В забор, что ли, на бродящих за сеткой-рабицей кур? Алина ловила в такие часы его взгляд: когда он не видел её, когда словно бы забывался, взгляд его был абсолютно пустым, как у неживого. Алине становилось не по себе, и она понимала: нет, долго это не терпеть не удастся.

Так продолжалось четыре года после рождения Руслана.

...Может быть, она решилась бы раньше, но не было сил и попросту времени. А в три годика сына взяли в садик, появилось время хотя бы подумать, выстроить план, начать готовиться.