Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич

Знойный был посёлком немаленьким — полторы тысячи жителей. Благоустроенные двухэтажные дома, даже две пятиэтажки. Но странно — школа находилась в соседнем селе Михайловке, в нескольких километрах от Знойного. Там же была и администрация. А акушерско-фельдшерский пункт был, наоборот, в Знойном. Впрочем, детей в школу исправно возил специальный автобус, а заболевшие или нуждавшиеся в какой-нибудь справке добирались из Михайловки до Знойного и наоборот на рейсовом, который курсировал между городом, посёлком и селом каждые сорок минут.

Так как и Знойный, и Михайловка считались частями города, билеты стоили, в общем, копейки. Постепенно дорожали, но так… с ценами на межрайонные не сравнить.

Лежал Знойный в степи. Но степь была не скучная, однообразная, от горизонта до горизонта. Если чуть приподняться — на второй буквально этаж — можно увидеть море.

Алина до переезда часто бывала на море. И в детстве мама возила, и потом сама ездила. Одна и с подругами. И была уверена — море опускается туда, где Земля закругляется. Но если смотреть издали, то возникает ощущение, что оно поднимается к небу. Странно и красиво.

Море было в северо-западной стороне. А в юго-восточной — горы. Их видно хорошо, и подниматься никуда не надо. Горный хребет... Говорят, в Женеве швейцарской так: в городе розы цветут, а на горах, которые над ним нависают, снег. И в Знойном нечто подобное. Алина не могла удержаться, чтобы не фотографировать розы и поля маков на фоне снежных вершин.

К середине июня снег тает, а в середине октября некоторые вершины снова белеют.

На горы тянуло смотреть и смотреть. И в первое время Алина буквально зависала — делала что-нибудь во дворе и неожиданно, не желая того, ловила их взглядом и обмирала. Вернее сказать, созерцала.

Для неё, выросшей на равнине, где и десятиметровые бугры — поросшие травой терриконы — называют холмами, а с недавних пор — высотами, горы были чудом. Не меньшим, чем море...

На юго-запад от Знойного тянулись овраги и балки, по склонам которых рос виноград. На северо-восток же уходила настоящая степь. Правда, недалеко: проедешь километров двадцать, и тоже начнутся овраги, спуски-подъёмы, русла высохших рек, а вдоль них — сёла, деревеньки, теплицы, поля клубники, персиковые, сливовые рощи... Нет однообразия, нет бесконечности. И хорошо.

В Знойном Алина занялась тем же, чем занималась дома, — маникюром, педикюром, эпиляцией, стрижкой. Открыла собственный салон.

Ну, “салон” — это громко сказано: принимала клиентов у себя. Для этого оборудовала одну из комнат.

Пришлось побегать, чтобы получить лицензию. Спасибо медобразованию и опыту работы. Оформилась индивидуальным предпринимателем на упрощёнке, и понеслось...

Да, на её удивление — понеслось. Оказалось, до неё никто в округе этого не делал. Даже парикмахерской в Знойном не было, женщины и мужчины ездили в город. А тут специалист появился под боком.

Сначала — местные, потом поехали жители Михайловки, за ними — из более отдалённых сёл. В итоге график сложился такой плотный, что руки немели. Хорошо хоть Иришка росла спокойной — сидела в соседней комнате, играла с игрушками или смотрела мультики. А в три года Алина отдала её в садик.

Впрочем, пыталась не зарабатываться. На первых порах часто бывали на море. Подстраивались под автобус, который заходил к ним, а потом ехал в Михайловку. А от остановки в Михайловке буквально несколько минут медленным шагом — и пляж.

Путь к морю через парк, живописный, с кипарисами, туями, платанами. Даже в жару в парке сохранялись тень и прохлада.

Возле пляжа в сезон работали ресторанчики, закусочные. Потом, в ковид, закрылись, а когда он пошёл на спад, произошли другие события, из-за которых отдыхающие, готовые сорить деньгами, сюда не ехали. Отдыхающие были, но или пенсионеры по программам долголетия, или школьники-юнармейцы. В общем, ресторанчики, будочки “Вода, янтык, чебуреки” стояли брошенные и жалкие...

Да, в то время бывали на море раз в неделю, а иногда и чаще. Алина расстилала на песке пляжный коврик, дочка училась бросать в воду камешки, копала совком песок. Море накатывалось на берег мелкими и ленивыми волнами. Правда, раза два попадали в шторм: в их Знойном — тишина и спокойствие, в парке Михайловки — тоже, а спускаешься на пляж и видишь: море буквально бесится. И ветер там, и зябко, и даже солнце куда-то делось. Но и шторм был прекрасен.

Море Алина любила. Вернее, была уверена, что любит, когда жила от него в нескольких сотнях километров. А теперь... Считала его чудом, не меньшим, чем горы; каждый раз, видя его даже издали, испытывала удивление, восторг, но когда стала часто бывать возле него и в нём, хотя бы и у самого берега, сказать: “Люблю море”, — вряд ли смогла бы. По-честному, искренне. Любят его наверняка только те, кто вырос рядом с ним. Да и то...

Это чудо, чудо, конечно. Как-то раз в марте Алина увидела вдали дельфинов и завизжала, как девчонка, подхватила дочку, тыкала пальцем в ту сторону, где выпрыгивали из воды чёрные дуги их спин. Но это не аттракцион, не место развлечений и сюрпризов — море, это другой мир, иногда откровенно, а часто скрытно враждебный. Во всяком случае, мир, не предназначенный для человека. Человеку дана суша, и то не вся, а плоская или с пологими горами. Море же — царство другой цивилизации. Сухопутные существа для него чужаки, оно их может заманить, а потом обязательно постарается погубить. И словно говорит другим: “Не лезьте ко мне”.

Раньше мало кто селился на побережье — слишком часто вода приходила валом, смывала поселения. Если уж строили причалы, дома, то в укромных бухтах, заливах, где стихия особенно не разгуляется. А купание в море — это вообще, как она где-то вычитала, недавняя мода. До того или огораживали часть мелководья, или везли морскую воду в бочках в бассейны и ванны. С моряками, рыбаками прощались, как с отправляющимися на верную гибель.

Да не только стихия пугает. Море вытягивает из человека силы. Посидел, полежал на берегу, покупался, а потом хочется спать, всё из рук валится... Отдых на море — это сомнительный отдых. Отдых, — скорее, воспоминание о днях, проведённых на море, а не сами дни.

И если поначалу Алина узнавала, сдаётся ли в Михайловке подходящее ей жилье на долгий срок, то вскоре оставила идею нового переезда. Хорошо знать, что море неподалёку, раз двадцать за лето и в сентябре съездить к нему на несколько часов, но жить вблизи не стоит.

А на третьем году произошли события, крепко привязавшие Алину с дочкой к степному Знойному.

Комнаты в доме, который снимали, были обставлены старой, в основном самодельной мебелью. Алина договорилась с хозяйкой, что привезёт свою, а эту уберёт в сарай. Наняла машину, грузчиков и, смотавшись на два дня на родину, привезла диван, шкаф, стулья, посуду... В общем, полфургона “Газели” вещей.

Когда собирала, когда грузили, везли, мучила совесть — вот, разоряет родное гнездо, — а буквально через две недели пятиэтажка, где она выросла, перестала существовать. Превратилась в груду кирпичных осколков, стекла, обрывков обоев… И совесть успокоилась. Наоборот, появилась радость, такая жутковатая радость: хоть что-то спасла…

А ещё месяц спустя за Алиной стал ухаживать Асим, тракторист местного хозяйства, которое до сих пор называлось совхозом. Непьющий, аккуратный, какой-то степенный, несмотря на свои тридцать с лишним.

Сочетание имён — Асим и Алина — ей понравилось.

Он был одним из первых её клиентов. Пришёл постричься, остался доволен и с тех пор приходил раз в два месяца. И вот через год с небольшим решил — или решился — завязать более тесные отношения.

И Алина ответила.

Потом, спустя время, то винила себя, то оправдывала... Если судить по книгам или по фильмам, то надо, конечно, влюбиться, потом долго испытывать и доказывать любовь, а в жизни... Всё сплелось в тот момент ответа: и желание быть с мужчиной, и неустроенность, и потеря квартиры, которую она до сих пор считала настоящим своим домом. И одиночество, и усталость от одиночества...