Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

А вот о Ленке ефрейтор переживал. И очень по ней тосковал. Ленка, оказалось, была дороже родного отца. Недели две назад он заказал одному зеку-художнику по кличке Сезанн написать портрет Ленки и вложить его в медальон. Сезанн пообещал сделать все в лучшем виде; сказал, что у него есть тут один корефан, в соседнем блоке, который смастерит медальон из мельхиора, украсит резьбой и чеканкой, — как серебряный будет, не отличишь. Вложишь портрет в медальон, он в виде сердца будет, да пошлешь девахе на восьмое марта или день рождения, подмигнул зек, никакая ни в жизнь не устоит.

И вот перед самым их отлетом на вертолете к этому разъезду Сезанн передал ему медальон. Медальон в самом деле в виде сердца, весь покрыт чеканкой и резьбой, а когда раскроешь — там портрет Ленки, она там прямо принцесса, лишь короны не хватает. Класс!

Он полюбовался еще немного на медальон, спрятал его в нагрудный карман и вдруг увидел на увале огромного седого волка. Волк стоял и тоскливо смотрел на него. Он смотрел тоскливо, внимательно и, кажется, с пониманием ситуации. Смотрел как человек.

Грохнуть его, что ли? Матерый бирючина — доха из него получится клевая.

Но тут же ефрейтор прогнал такие мысли: нельзя обнаруживать себя. Да и шкуру взводный сразу же отберет небось. А главное, спугнешь зека раньше времени, если он где-то поблизости.

И только он так подумал, как увидел меж деревьев фигуру человека в телогрейке. Человек шел по промоине. Шел прямо на него. Характерная сутулость, белый номер на груди. Вот он, голубчик!

Ефрейтор снял автомат с предохранителя, мягонько передернул затвор, — вот они, десять суток! вот она, Ленка, ее пухлые губки, ее острые грудки! — навел заиндевелую мушку на фигуру, почти прошептал занемевшими посинелыми губами: «Стой! Стрелять буду!»

Зек остановился, достал из-за пазухи блеснувшую тускло заточку, прохрипел:

— Ах ты, сучара!

Сухо треснул предупредительный выстрел, а следом, чуть ли не через секунду, морозный воздух распорола трескучая очередь.

И покатилось эхо над тайгой, посыпались снежные комья с деревьев, промелькнула над лесом падающая звезда — то непутевая душа зека полетела к Богу на единственно-праведный суд.

Автомат дымился. Снег прожигали желто-красные капли гильз.

Волк испуганно убегал прочь от этого страшного непонятного места, от этих страшных, непонятных для его звериного разума, существ, называющих себя людьми.

А ефрейтор смотрел на корчившегося в смертельных судорогах зека и бормотал:

— Ух ты, нормально засадил!

К концу недели он, уже младшим сержантом, отбывал в десятидневный отпуск. В нагрудном кармане у него приятно холодил медальон в виде мельхиорового сердца, похожего на серебряное.

Ребята завидовали ему. Некоторые — до ненависти.

Они не знали, что отпуск окажется у него печальным. Когда приедет домой, он узнает, что Ленка пляшет у хачика в стриптиз-шоу и за ночь берет пятьдесят баксов. Оказалось, что и друг, которому было поручено приглядывать за Ленкой, бессовестно его обманывал… А еще узнает, что где-то в лагерях погиб его отец.

Эту весть передаст бабушка, отцова мать, которая два месяца была парализована, но недавно оклемалась, расходилась, послала даже сыночку в лагеря посылку, и тут вдруг — такое известие.

С горя солдатик пропьянствует все эти десять заработанных такой страшной ценой дней. Его легендарный папашка замочил бы за такую подлянку и Ленку, и ее хачика, или хотя бы швырнул ей, суке продажной, медальон тот в лицо. Но младший сержант ничего этого не сделает, он загонит какому-то барыге-коллекционеру свой резной, покрытый чеканкой подарок из мельхиора, так похожий на серебряный, — да, он продаст по дешевке заветный медальон в виде сердца, с нарисованным внутри масляными красками портретом его неверной Ленки, а вырученные деньги в одиночку пропьет.

Зека же отпоют в тюремной церкви, бывшей когда-то ленкомнатой, и похоронят на лагерном кладбище, под железным, сваренным из ржавых труб крестом, и, когда солдат вернется из бесславного своего отпуска, мерзлая, каменистая земля на могиле зека уже порядком осядет.

ХАБАЛКА

Как известно, дуракам закон не писан; а если писан, то не читан; а если читан, то не понят; а если понят, то не так…

Всю жизнь Люська обижалась на судьбу: обойдена удачей. А ведь достойна лучшей доли. У всех жизнь как жизнь, а тут — будто специально кто подстраивает… Одни лишения, унижения и сплошное невезение.

Родилась она в глухой деревне, у которой даже и названия-то не было, называли это поселение «спецхоз», в хате-плетенке с земляным полом, в семье, где отец был инвалидом, а мать — побирушкой. Отец родину защищал, но после войны оказался не нужен никому, потихоньку угасал, но угасал не так красиво и возвышенно, как угасали тогда в фильмах положительные благородные герои, а совершенно негероично и неэстетично — с харканьем на земляной пол, с руганью, с многодневными запоями и блевотиной. Мать тоже была вся больная, она грешила на отца, который по молодости был ходо́к еще тот, да и с войны, похоже, приволок новой заразы от мадьярских шлюх. (В моменты озлобления отец называл мать по-венгерски — ку́дла!) Работать она была негодна, ходила по дворам, побиралась. Бабка слыла в округе колдуньей, и раза два ее по темному времени жестоко били. В глаза заявляли, что будь старый режим, ее или сожгли бы «всем миром», или уколотили до смерти, и им за это ничего, ровным счетом ничего бы не было, ведь при царе за самосуд над ведьмами в самом деле не сажали. И тем не менее чуть ли не каждая вторая незамужняя девка обращалась в бабке, чтоб помогла присушить желанного. За присуху бабка брала черную курицу. Приказывала девке собрать менструальную кровь и принести в баночке; баночка должна быть обернута «красненькой», иначе присуха силы иметь не будет. Приходили и приносили, как миленькие, хотя все они были и пионерками, и комсомолками, в церковь не ходили, ни в Бога, ни в черта не верили, а в бабку — верили… Бабка пекла на той крови пышки и давала девке: угости, милая, своего суженого, будет бегать за тобой, как кобель за сучкой — и смеялась, старая греховодница, показывая желтые, гнилые зубы.

Звали их в селе — «старцы». Нищие, значит, побирушки. Побираться мать ходила с Люськой — с ребенком лучше подавали. Ходили по соседним хуторам и селам, у себя их давно уже гнали от дворов, надоели, ворчали, шли бы в колхоз работать. Считали, что мать придуривается, лишь бы не полоть бураки. Отчасти, конечно, это было справедливо, ведь инвалидов тогда, после войны, было много, чуть ли не в каждом дворе, но это ж не значит, что кто-то кого-то должен кормить. Все инвалиды как-то устраивались: кто сапожничал, кто горшки на станке крутил, кто еще как промышлял. Но Люськина мать считала, что ей страшно не повезло, что родилась в деревне и крестьянкой, что если б старое время, то она была бы госпожой… Отец считал, что он герой (у него была какая-то юбилейная медаль), что «право имеет» и «ему положено». Бабка просто ненавидела всех и вся — аж слюной брызгала, когда о ком-нибудь заходил разговор. Одно слово — ведьма.

Кроме Люськи были еще старшие дети, трое, но они дома почти не показывались, жили в разных интернатах, и про них скоро совсем забыли. У Люськиной матери рождались после Люськи двое или трое детей, но все они были какие-нибудь дефективные: или с «заячьей губой», или с «волчьей пастью», или слепые и глухие (сколько ж можно брагу-то отцу глотать?!), бабка в течение первых дней проверяла новорожденного, и, если удостоверялась, что ребенок «не жилец», то накрывала его подушкой и закапывала потом в огороде. Людям говорила, что «ребенчик» опять родился мертвеньким. В последний раз, Люська это уже запомнила, была зима, земля как камень, бабка выдолбила ямку неглубокую и присыпала ребятенка снежком, собаки отрыли и таскали мерзлый трупик по огородам, пока не измочалили и не съели. Тогда к ним даже участковый приходил. Бабку куда-то забирали. Мать сушила сухари, ездила «выстарывать» ее к прокурору. Бабку вскоре отпустили. Времена, сказали с сожалением, уже другие. В прежнее время законопатили бы так, что на всю оставшуюся жизнь хватило бы… Люська после этого по своему детскому разумению поняла, что теперь маленьких детей убивать и закапывать вполне дозволено. И стала бояться бабку до ужаса.