Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

А происходило все это в течение шести или семи секунд. Может, восьми.

На месте происшествия насчитают потом двадцать семь стрелянных гильз.

Сидевшие с Виктором Петровичем в машине не пострадают, не будут даже оцарапаны. Ни один.

В Кусова попадут пять пуль из двадцати семи выпущенных. И ни одна из пуль не станет смертельной.

Незадачливого же киллера через две недели ликвидируют свои же — прямо у него на квартире, включив магнитофон с записями «звуков леса».

А в чем же тогда полтора процента вымысла? — спросит дотошный читатель.

А в том, что происходило все это в октябре, когда соловьи вообще-то у нас не поют.

Но ведь что-то же пело, пело-заливалось у соседа в кустах смородины! Не херувимы же…

Иначе сколько б у Виктора Петровича было шансов на выживание?!

СУЧЬЯ КРОВЬ

По белому, по девственно-чистому снегу, что бывает только в глухой тайге, вот уже семьдесят часов брел небритый, немолодой человек в телогрейке с белым номером на груди. Человек под номером, или просто «зека».

В заплечном сидоре оставалось двадцать три сухаря, две луковицы, головка чеснока и граммов сто соли. Ему нужно было идти еще три дня, чтобы выйти через распадки и увалы к дальнему разъезду «Пионер», где поезда давно уже не останавливаются, они лишь сбавляют скорость, проходя медленно, чтобы служитель-стрелочник смог зафиксировать, а потом дать отмашку машинисту, что на хвостовом вагоне висит круглый красный значок, — на сибирских дорогах бывают такие просадки пути, особенно зимой, что не раз вагоны отцеплялись и укатывались под откос целыми секциями. На том разъезде беглец рассчитывал подсесть на товарняк, а дальше…

Он верил в свою счастливую звезду. Верил, что повезет и в этот раз — в скольких переплетах побывал и всегда Боженька его хранил, — он верил, что у него будет возможность попрощаться с умирающей матерью.

Соседка матери на днях прислала письмо, в котором писала, что мать, дескать, захворала, совсем плоха, лежит пластом, ни ест ни пьет, уже и говорить перестала, и что она уже приготовила ей смертное белье, и что вскорости, похоже, следует ждать конца.

Его после этого будто дубиной ударило по голове, весь день проходил сам не свой. Он-то от мамки посылку ждал, а тут вон что…

Он будто забыл, что до «звонка», до нормальной «откидки» осталось год и сто семнадцать дней, он уже не отдавал себе отчета в том, что делает.

Достал ночью мешочек с сухарями, которые собирал на всякий пожарный случай, попросил у одного ухаря клевую заточку, не заточка — свинорез! — отдал мазиле Сезанну готовый медальон из мельхиора, над чеканкой которого возился последние две недели, и под утро рванул от Хозяина когти.

Побег был дерзок до сумасшествия. Потому и удачен. Сказалась природная воровская кровь: из сорока восьми лет — два червонца за колючкой; папашка заправлял когда-то преступной группировкой под названием «Рыжий кот» (про то дело один щелкопер книжонку даже состряпал), и был зарезан еще при Берии, в забытой сейчас «сучьей войне». Но среди своих отцов авторитет его жив еще до сих пор…

Он не пошел к «цивилизации», к шоссе, куда уходили почти все беглецы, надеясь на попутки, — он рванул в глубь тайги, зная, что там-то его искать будут в самую последнюю очередь, рассчитывая за неделю дойти до того полузабытого и Богом, и людьми разъезда «Пионер» и подсесть там на товарняк.

Шел круглые сутки, шел по двадцать часов, его никто не преследовал, он чувствовал это, его пока искали в другом месте, караулили вдоль шоссе, и потому он спешил, нужно было дойти до разъезда скорее, чем спохватятся и вышлют солдат к «железке».

И вот на четвертые сутки среди глухой тайги навстречу человеку вышел огромный лобастый седой волк-одиночка, он вышел навстречу человеку и посмотрел ему в глаза.

Волк не ел уже дней пять. Два дня назад он увидел этого бредущего человека, сначала испугался — он хорошо был знаком с людьми, — но потом, присмотревшись, понял, что этот человек — изгой в человечьем племени, так же как и он в волчьем.

Он давно уже стал обузой для молодых волков, потому и ушел из стаи, от своих внуков и правнуков, иначе б его как-нибудь в бескормицу просто разорвали бы на мясо. И теперь уже несколько лет волк жил сам по себе. Он перестал брезговать старой, тухлой, прокисшей падалью, он подбирал объедки после роскошных пиршеств молодежи, он пробавлялся даже грушами-падалицами, как какой-нибудь облезлый лисовин. И вот сейчас, поняв, что человек — изгой, волк решил, что это его легкая добыча.

Он вышел навстречу человеку под утро, когда человек совсем изнемог и еле волочил ноги. Взгляды их встретились. Старый седой бирюк и сутулый седой зек — они стояли друг против друга. Они друг друга стоили… Волк оскалил стертые клыки, с которых закапала желтая слюна. Человек вынул из-за пазухи тускло блеснувшую заточку.

— Серко, ты, брат, не шути!

И волк понял, что перед ним вовсе не человек. Перед ним такой же зверь. Такой же загнанный, такой же голодный, такой же отчаянный.

Человек сделал шаг навстречу, волк отступил с дороги; поджав хвост, отбежал. Человек достал сухарь, кинул его волку, как собаке. Волк на лету схватил сухарь и с лягзом и хрустом сгрыз его в одну секунду.

Может, и не волк это вовсе? — подумалось человеку.

Он пошел дальше, волк плелся следом, то в ста шагах сзади, то сбоку. Решил подождать. Человек или сам когда-нибудь упадет, или еще сухарь кинет.

Так он шел за человеком еще два дня. На третий день, уже при подходе к железной дороге, к забытому, заброшенному разъезду «Пионер», волк почувствовал опасность. Инстинкт сказал зверю, что где-то рядом смерть. За свою долгую, по-волчьим меркам, жизнь, полную опасностей, он не раз встречался с засадами, он хорошо знал, что такое внезапная смерть, и где обычно она поджидает неосторожных.

А смерть в самом деле стояла, поджидая, у древнего кедра, переминаясь с ноги на ногу. Смерть поджидала в лице молоденького безусого ефрейтора.

Весь их четвертый взвод уже двое суток ждал беглеца, растянувшись вдоль железной дороги на три километра; солдаты стояли через каждые двести метров, стояли, кутаясь в тулупы, приплясывая, проклиная того сумасшедшего зека, которому ударила моча в голову идти в побег в такой мороз. Вся рота была брошена на шоссе, а их, четвертый взвод, завезли на вертолете сюда, к разъезду.

Последние две недели ефрейтор был печален. Хотя причин для печали вроде как не было. Из дома дружок писал, что Ленка его ждет верно, не балует, в отличие от подруг, которые все как одна, ссучились-скурвились, поддруживают с хачиками и азерами, которых сейчас в городе как грязи, разъезжают с ними, суки, по кабакам на «Мерседесах». Все хорошо выходило, даже отлично, но ефрейтор вдруг затосковал отчего-то…

Ему нужен был отпуск. Ах, как ему вдруг понадобился отпуск. И потому, когда их подняли по тревоге и бросили на поиски сбежавшего зека, шутоломного, сумасшедшего зека, он почувствовал: вот она, судьба! Он заработает себе отпуск. На него, именно на него выйдет этот чумовой зек. Если, конечно, уже не замерз.

И десять суток отпуска будут непременно его!

Когда взводный распределял посты, ефрейтор напросился именно сюда, в самую промоину распадка, — если зек пойдет, то пойдет он скорее всего по самому буреломному, самому глухому месту. Во всяком случае, он бы, ефрейтор, на месте зека, выбрал бы именно этот путь…

Ефрейтор терпеливо стоял свои часы, а также стоял и чужие, отказывался от смены, бегал в палатку, быстренько хватал пищу, пил обжигающий чай и возвращался назад. Его, его должен быть беглец! Его, именно его должен быть отпуск!..

Он вырос на окраине южного промышленного города, в старинной воровской бандитской слободке, где тянули срока восемьдесят процентов взрослого населения. Вырос без отца, как и большинство пацанов, его дружбанов. Папашка его до сих пор сидит где-то, чуть ли не в этих же местах. Он не жалел о нем и никогда не расспрашивал мать — что расспрашивать, душу попусту травить. Знал лишь, что в перерывах между отсидками отец работал на заводе медником…