Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович

«Эстетизация уголовщины, вульгарной «блатной» лексики, этот снобизм наизнанку, да по сути дела и все содержание альманаха «МетрОполь», в принципе противоречат корневой гуманистической традиции русской советской литературы… Не надо варить пропагандистский суп из замызганного топора и представлять заурядную политическую провокацию заботой о расширении творческих возможностей советской литературы».

По приказу свыше была спущена целая свора критиков альманаха, мнение которых о «МетрОполе» (опубликованное в том же «Московском литераторе») было единогласным: «порнография духа». Римма Казакова считала, что «МетрОполь» — «это мусор, а не литература, что-то близкое к графомании».

Владимира Гусева мучительно тревожила «судьба молодых писателей, в том числе участвующих в этом сборнике. Нам не все равно, пишет ли молодой писатель о мужских и женских уборных, как Ерофеев, или об одном лишь пьянстве и половых извращениях, как Попов».

Известные борцы идеологического фронта, контрразведчицы от литературы Татьяна Кудрявцева и Тамара Мотылева тоже печатно тревожились по поводу «идейной ясности», а Николай Шундик грозил:

«…Ты, участник этой затеи, станешь объектом самых дешевых политических спекуляций».

Сейчас все это выглядит просто вздором, мы и в 1979 году смеялись над таким бредом, однако в те времена бред был не шуткой — приговором. Сергей Залыгин нашел, что рассказы Попова «за пределами литературы». Григорий Бакланов, вторя Кузнецову, ласково обозвавшему мой рассказ «Ядрена Феня» «безнравственной пачкотней», заявил:

«Я уже не говорю о рассказах, например, Ерофеева, которые, вообще, не имеют никакого отношения к литературе».

Неужели маститые писатели не понимали, что их высказывания повлекут за собой свирепые оргвыводы? Не случись, на счастье, перемен, мы и теперь бы сидели с кляпом во рту. Так бы и померли с Поповым «бывшими» писателями, просуществовавшими в СП 7 месяцев и 13 дней. Черт с ним, с СП СССР, но никто никогда не покаялся, как с их, так и с нашей стороны.

Скольких мы потеряли? Борис Бахтин умер. Кроме Фридриха Горенштейна, напечатавшего когда-то в «Юности» незабвенный рассказ «Дом с башенкой», в эмиграции оказались Юрий Кублановский, Юз Алешковский, Василий Ракитин… Недавно ушел из жизни Юра Карабчиевский.

Разгром «МетрОполя», с одной стороны, — пик, кульминация застоя; с другой — все уже было на излете, при последнем издыхании. Отсюда особенная злоба и ярость «осенних мух». Ходили, конечно, слухи, что нас исключат, но мы легкомысленно не верили. Отстрелявшись, уехали втроем в Крым: Аксенов, Попов и я. На выставке голографии в каком-то южном городке в книге отзывов написали:

«Мы, редакторы альманаха «МетрОполь», приветствуем зарождение нового искусства голографии…»

Где-то, мне потом говорили, сохранилась эта запись. В Коктебеле встретили Искандера, пошли выпить кальвадосу. Когда уже пропустили пару рюмок, Фазиль спохватился:

«А я анонимку получил! «Радуйся, сволочь! Двух ваших сукиных сынов исключили наконец из Союза писателей»».

Анонимщик оказался прав. Нас исключили в наше отсутствие. Это была, по сути дела, литературная смерть. Кого исключали, того уже никогда не печатали. Мы с Поповым в один миг оказались диссидентами. Замечательная бандитская логика — ударить по молодым, чтобы запугать и разобщить всех. Наши товарищи — Аксенов, Битов, Искандер, Лиснянская, Липкин — написали письмо протеста: если нас не восстановят, они все выйдут из Союза. Такое же письмо послала и Ахмадулина. Об этом не замедлил сообщить «Голос Америки». Страсти накалились.

12 августа 1979 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала телеграмму американских писателей в Союз писателей СССР. К.Воннегут, У.Стайрон, Дж.Апдайк (по приглашению Аксенова участвовавший в альманахе), А.Миллер, Э.Олби выступили в нашу защиту. Они требовали восстановить нас в Союзе писателей, в противном случае отказывались печататься в СССР. В СП, кажется, сильно струсили. Во всяком случае, после этой телеграммы мною с Поповым занялся Юрий Верченко, который «поработал» не с одним диссидентом. Добродушный и одиозный, Верченко был похож на крупного чикагского гангстера. Раз зашел к нему в кабинет Георгий Марков — поглядеть на нас. Верченко подтянулся и принялся кричать: «Вот я и говорю, что ваш «МетрОполь» — это куча говна!» Марков походил, понюхал воздух и ушел, не сказав ни здрасте, ни до свидания.

Вообще меня тогда поразила атмосфера в СП — атмосфера всеобщего низкопоклонства и холуйства. С нами вели себя довольно вежливо — мы были враги, а с подчиненными, и с Кузнецовым и с другими, разговаривали крайне пренебрежительно. И те не только не обижались, но почитали это за ласку. Однажды, когда мы были у Верченко, входит Лазарь Карелин. Слово за слово, мы с ним сцепились. Верченко наслаждался этой сценой, а потом сказал: «Ну ладно, Карелин, ты здесь Лазаря не пой…» — и тут же стал обещать восстановить нас в Союзе («Вот погодите, примем вас обратно, первыми людьми станете — знаете все начальство»), но потребовал от нас различных уступок и компромиссов. Он очень боялся сумки Попова, полагая, что в ней спрятан магнитофон.

На телеграмму американцев ответила «Литературная газета» статьей Кузнецова с приблатненным названием «О чем шум?» Он уверял «дорогих коллег», что Союз писателей «ничуть не меньше кого-либо другого» беспокоится за творческую судьбу своих писателей и верит, что «глубокие и органические связи, которые связывают подлинных писателей с родной литературой и родной землей, неразрывны».

«Эти надежды, — продолжал Кузнецов, — распространяются и на начинающих литераторов В.Ерофеева и Е.Попова… Прием в Союз писателей — это уже настолько внутреннее дело нашего творческого союза, что мы просим дать ему возможность самому определить степень зрелости и творческого потенциала каждого писателя».

«МетрОполь» оказался золотой жилой для Феликса Феодосьевича. Он стал залетать в такие кабинеты, в которых раньше и не надеялся побывать. Большой теоретик нравственности в литературе, на практике любил он, для разнообразия, поклеветать. Отец рассказывал мне, что Зимянин заявил ему при встрече, будто я собрался эмигрировать. Отец немало удивился. «Мне Кузнецов об этом сказал, — пояснил Зимянин, — ему твой сын сам признался».

Наше исключение было преподнесено в очень странной, безграмотной (о, эти письменники!) формулировке. В «Московском литераторе» напечатали постановление секретариата Союза писателей РСФСР:

«Учитывая, что произведения литераторов Е.Попова и В.Ерофеева получили единодушно отрицательную оценку на активе Московской писательской организации, секретариат правления СП РСФСР отзывает свое решение о приеме Е.Попова и В.Ерофеева в члены Союза писателей СССР…»

С этого момента начальство стало разрабатывать версию, будто мы никогда и не были приняты в Союз, стараясь все запутать. Мы с Поповым явились к Кузнецову узнать, за что нас исключили. «Вас никто не исключал, мы просто отозвали свое решение». — «Но в уставе нет такого положения!» Тогда он достал устав и прочитал нам, что советский писатель должен участвовать в коммунистическом строительстве. Мы что-то возразили. Кузнецов воскликнул: «Вы еще о правах человека заговорите!»

Эпизод, когда нас чуть было не приняли обратно в Союз, оказался загадочным и туманным. Они все-таки, должно быть, испугались. И письма шести наших писателей, и телеграмма американцев, и статьи во многих странах — все это было достаточно серьезно. Конечно, не будь этой поддержки, мы с Поповым имели бы хорошие шансы отправиться вслед за Синявским и Даниэлем, недаром поговаривали о каком-то следователе по особо важным государственным делам, который будто бы занялся нами. Мы его в глаза не видели. Но холодок ГУЛАГа я чувствовал долго: прослушивали в наглую телефонные разговоры, подсылали людей, вызывали в «органы» друзей и отговаривали дружить, залезали ночью в машину, распространяли фантастические слухи: Аксенов с Ерофеевым — гомосексуалисты, решившие создать «МетрОполь», чтобы испытать силу своей мужской дружбы. Наконец, КГБ «похитил» меня: отвезли на последний этаж гостиницы «Белград» в какой-то особый номер, «нежно» поговорили, предлагая отдать им рукописи без обыска: хотели «познакомиться поближе с творчеством», пугали «порнографией». Позже я узнал, что в КГБ, разработавшем, но почему-то не осуществившем схему высылки меня из страны, мне присвоили кличку Воланд — ну что ж, спасибо им задним числом.