Башня - Дмитриева Мария

Я взял ее за руку, и она не отдернула ее — только отвернулась еще больше, к самому окну, затылком ко мне. Кожа у нее была совсем холодной.

— Если будет плохо, скажи. Можно будет остановиться.

— Хорошо.

Мне хотелось погладить ее по руке, но я удержался.

Когда мы проезжали мимо торгового центра, она попросила остановить. Я думал, ей стало плохо, выбежал вслед за ней.

— Дальше я одна пойду, — сказала она. — Никто не должен знать, где я живу. Даже ты.

Она попыталась, видимо, это смягчить: улыбнулась слегка, сделала упор на слове «даже».

Мы проспорили какое-то время: было около пяти часов утра, и я боялся ее отпускать.

— Так нужно, — сказала она в какой-то момент. — Просто поверь мне. Без объяснений — просто возьми и поверь.

— Но ты хотя бы позвонишь мне, когда придешь?

— Позвоню, — она развернулась и пошла в сторону торгового центра.

Я вернулся к такси. Расплатился и забрал рюкзак.

— Поезжайте. Я дальше пешком пойду.

— Что — поссорились?

— Да нет, не то чтобы поссорились…

— Женщины, — вздохнул он, — с ними никогда не поймешь.

Я не стал ничего на это говорить. Мы распрощались, и он уехал.

Я сел на скамейку у торгового центра и стал ждать. Лара позвонила через десять минут — сказала, что дома. Попрощалась, повесила трубку. Я продолжал сидеть, разглядывая экран: на нем высвечивалось ее имя и продолжительность звонка, и я зачем-то перечитывал это раз за разом, повторял про себя — «Лара ноль-ноль пятьдесят восемь».

Домой я вернулся только в седьмом часу. Спать не хотелось, и я включил компьютер. Файл с «Башней» я не открывал почти что год — пытался иногда, но все никак не мог себя заставить. Долистал до того, что считал самым удачным фрагментом, скопировал и прикрепил к письму. Написал ей несколько строк — мол, я рад, что ее заинтересовал мой роман, — получилось все предельно вежливо и сухо. Быстро, пока не успел передумать, я отправил письмо — и только после этого взялся перечитывать отрывок.

— Аван-джюн, — сказала она.

Иаким поднял на нее глаза, и она повторила медленно, старательно выводя губами каждый звук:

— А-ван-джю-н.

— Что ты сказала?

Эсфирь вздрогнула. Отодвинулась немного в сторону. Потом затараторила что-то — звуки были какие-то странные, незнакомые ему. Вряд ли она шутит — взгляд слишком серьезный для этого. Даже испуганный, словно она внезапно разучилась говорить и теперь беспомощно шевелит языком во рту — пытается нащупать нужные ей звуки.

— Подожди, — он взял ее за руку. — Успокойся. Кивни мне, пожалуйста, если понимаешь меня.

— Джан-вэ, — сказала она медленно. — Идж-ва-ка-джюн.

Потом высвободила свою руку и встала. Стала отряхивать тунику — сзади и по бокам она была облеплена влажной травой.

— Помочь тебе?

Она не ответила ничего. Подняла лицо, и он увидел, что в глазах у нее стоят слезы. Он встал и обнял ее — хотел успокоить, но она заплакала только сильнее, жалобнее, продолжая повторять что-то невнятное — какой-то набор звуков, который он никак не мог разобрать.

«Сошла с ума, — пронеслось у него в голове. — Бормочет что-то, захлебывается в собственных словах. Но разве те, кто сошел с ума, способны это понять? Или, может, это я сошел с ума, и она плачет от того, что понимает это?»

Она отстранилась в этот момент и начала трогать руками его лицо — как-то быстро, бессвязно, словно пыталась убедиться, что все на месте — нос, глаза, — что это те же самые нос и глаза, что он тот же самый, не подмененный никем, настоящий, живой.

— Ивким, — повторяла она, — Ивким, Ивким…

В голове у него все гудело от этих слов.

— Не надо, — сказал он тихо, без особой надежды на то, что она поймет. — Не надо. Ты же видишь, что я не сумасшедший.

— Джи-джэва, — произнесла она. Потом развернулась и пошла вниз по тропинке.

Остановилась, как обычно, на развилке внизу. Они всегда прощались здесь, в темноте, чтобы никто не видел их идущими вместе. Он накинул ей плащ на плечи, и она завязала его под горлом на два узла. Схватила его руку, сжала между ладоней — он хотел было поцеловать ее, но не успел — развернулась и побежала в сторону города.

Какое-то время Иаким продолжал стоять на развилке; потом пошел в ту же сторону, что и она. Не доходя до города, свернул дальше, в лес — отсюда была протоптана тропинка до башни. Он часто приходил сюда по вечерам, когда хотелось подумать, побыть одному — строительство уже заканчивалось в этот момент, и башня стояла голая, пустая, как остов корабля; верхняя ее часть терялась, перетекая в небо.

— Иагим!

Кто-то окликнул его, и он обернулся. В нескольких метрах от него стоял отец; факел был воткнут в землю, освещал ему половину лица — она была красная, сморщенная, — вторая часть пропадала в тени. В этом свете отец выглядел старше, чем есть; он поднял руку с посохом, и Иаким впервые увидел, как кисть и пальцы у него едва заметно дрожат.

«Сдал совсем, — подумал Иаким с внезапной нежностью. — Это все башня, все она… Доканывает его — каждый следующий этаж, каждая кладка камней… А потом он возвращается домой и ходит по комнате не в силах заснуть, бормочет что-то, высчитывает у себя в голове…»

— Иагим, — повторил отец и подошел к нему. Как странно это звучало — «Иагим» — как будто что-то сломалось у него в голове и искажало привычные звуки.

— Кажется, я начинаю сходить с ума, — сказал Иаким. Отец в этот момент резко вздрогнул. Выронил посох из руки. Иаким наклонился поднять его; на несколько секунд задержался, ухватив его там, внизу. «Знает, — проскользнуло у него в голове, — знает про меня и Эсфирь». Протянул ему посох, но тот взял его не сразу, словно на какое-то время оцепенел.

— Амала, — сказал наконец отец.

— Что?

— Амала, — повторил он тихо. — Далора илиа рамэра эла-рима.

— И ты туда же…

Отец собрался, кажется, что-то сказать — но в последний момент передумал. Продолжал все так же, не шевелясь практически, смотреть сыну в лицо. Что-то было в этом взгляде новое, что-то, что Иаким никак не мог понять, и оно пугало его. Сдавливало что-то в горле, внутри, мешало дышать…

— Не надо так, — выговорил он наконец. И ведь так же, вспомнилось ему, — практически так же — на него смотрела сегодня Эсфирь. Тот же долгий, недоумевающий, полный сочувствия взгляд. — Ты думаешь, что это правда, папа? Что я действительно сошел с ума? Мне, может быть, мерещится все это… Возникает в воспаленном мозгу. И я не знаю, как выбраться оттуда, как выскочить из своей головы. Если бы я мог, я разломал бы ее руками — это же просто черепушка, — разломал и вытащил бы это все. И склеил бы потом обратно — как-нибудь. Знаешь, это было бы похоже на то, как разламываешь грецкий орех. Раздается такой короткий щелчок. Или треск… Не помню даже, когда я в последний раз разламывал грецкий орех, — он вдруг засмеялся, хлюпая, давясь; тело его вздымалось и тряслось. Потом — так же резко, как начал, — остановился. — Странно это, папа. Мир разваливается, а я рассказываю тебе про грецкий орех.

— Эйлиа… — начал было отец, но Иаким жестом остановил его.

— Не говори, пожалуйста, ничего. Я все равно ни слова не пойму. Да и ты не поймешь… А впрочем, валяй. Хуже не будет. Может, скажешь мне наконец что-нибудь про Эсфирь. Ты ведь говорил, что она не нравится тебе. Что она мне не пара — или как ты там выразился, я и тогда тебя не слишком понимал… А я теперь, между прочим, должен жениться на ней. Да-да. Не смотри на меня так. Это именно то, о чем ты подумал.

Отец что-то сказал, но Иаким опять перебил его.

— А как же, поженимся. Будем трахаться и производить на свет детей. Жить вместе. Говорить по минимуму — теперь в этом особого смысла нет. Да что ты так на меня уставился? Осуждаешь, да? Теперь мне плевать на твое осуждение. Давай, говори… Все, что ты хотел сказать мне за все эти годы — говори!

Отец покачал головой и начал как-то странно, пятясь, отступать в полумрак; смотрел на сына широко раскрытыми от ужаса глазами. Иаким все никак не мог остановиться — продолжал кричать, пока голос у него не охрип, не начал срываться, и только тогда замолчал. Отец уже давно скрылся из виду. Иаким в изнеможении опустился вниз, на траву: она была сырой от росы; от земли веяло влагой и холодом.