Башня - Дмитриева Мария

Отпила половину — и только после этого начала подносить чашку ко рту.

— Ты как? Расстроилась?

— Почему я должна была расстроиться?

— Не знаю. Эта башня в окне — мне казалось, что тебя это расстраивает.

— Раньше, наверное, да. Даже не расстраивало, а как-то… сбивало. А теперь я привыкла.

— Не стоит к такому привыкать.

— Ну, а что тут поделаешь? — она пожала плечами. — Это часть моей жизни. Иногда мне кажется, что она не просто так там стоит. Ждет.

— Чего ждет?

— Пока я вернусь.

— Но ты же не собираешься возвращаться?

— Нет, — она посмотрела на меня — быстро, как всегда, словно каждый раз соскальзывала с моего лица и никак не могла на нем удержаться. — Иногда я задумываюсь об этом — просто так, что-то вроде эксперимента, который я прокручиваю у себя в голове. Что было бы, если бы я вернулась… Знаешь, это какая-то мысль, в которую мне хочется иногда убежать. Спрятаться в нее, чтобы она обволокла меня всю, хотя бы на несколько минут. Я буду лежать в ней, закупоренная со всех сторон, закрытая от мира, как гусеница в коконе.

— Да, я понимаю. Со мной тоже бывало такое.

— Это… похоже в чем-то на меня и башню?

— В чем-то, наверно, похоже.

— В чем похоже?

— Ну, как тебе объяснить… Один раз, еще в детстве, я сбежал ото всех, когда мы ездили с семьей на дачу. Спрятался от взрослых на чердаке — там было одно место, где от стены отходили доски, и у меня получилось туда пролезть. Я просидел там несколько часов. Взрослые так и не смогли меня найти, и я сам вылез через какое-то время. Когда спускался по лестнице на первый этаж, мне стало так грустно, что я заплакал.

— От того, что они не нашли тебя?

— Нет. От того, что я не смог остаться там дольше. На несколько дней. Может, на несколько лет. Мне нравилось то чувство, что я там испытал, — отдельности себя от них…

— Да. Это похоже на башню.

Я хотел что-то сказать ей на это, но так и не смог придумать что. Какое-то время мы сидели молча. За окном было темно; я выключил свет, оставил одну только настольную лампу — она очерчивала перед нами круг, и в этом кругу лежали, сомкнувшись на чашке, Ларины руки.

— У тебя такие длинные красивые пальцы. Ты могла бы играть на пианино.

— Что? — она подняла на меня глаза. — Извини, я задумалась. Об этой твоей истории.

— Я сказал, что ты могла бы играть на пианино.

— Могла бы. Наверное.

— Странно, что я тебе все это рассказал.

— Почему?

— Не знаю. Как-то глупо звучит. Я обычно такое не рассказываю никому.

Она улыбнулась.

— Тебе не нужно производить на меня впечатление.

— Напротив. Как раз-таки нужно. Пока, как я вижу, я в этом не слишком преуспел.

— Почему же? — начала она по инерции и тут же остановилась. Покраснела, как это у нее обычно бывало, неровно, пятнами. Я надеялся, что она что-то скажет на это, но она промолчала. Взялась руками за стул — кажется, хотела отодвинуться, а может, и просто так — с Ларой никогда не поймешь.

— Я бы выпила чего-нибудь, — она встала. — Вина, например. У тебя есть вино?

— Есть шампанское. Я его специально купил, чтобы выпить с тобой. Если представится случай.

— Видишь — представился. — Я достал из холодильника две бутылки, и она с любопытством, как игрушку, взяла одну из них и повертела в руках. — Только давай поедем куда-нибудь — в парк, к реке… Не хочу здесь пить. Это будет как-то слишком… буднично.

— Хорошо.

Я покидал вещи в рюкзак. Было уже поздно, и транспорт в это время ходил плохо. До метро мы шли пешком, вдоль шоссе; машины проскальзывали мимо, обдавая нас гарью. Людей почти не было; только какая-то парочка в нескольких метрах от нас, явно навеселе, шла, покачиваясь, держась друг за друга. На площади, немного не дойдя до метро, они остановились и сползли на скамейку.

— Какое темное небо, — громко сказала девушка. Запрокинула голову наверх. — В городе редко бывает такое темное небо.

— Бывает, — сказал парень, — когда фонарей мало.

— Вон, смотри, один расползся… Там, над железнодорожными путями. Из него лезет какая-то белая хрень…

— Выпьешь еще — у тебя и не то полезет.

Он отвернулся. Не заметил, кажется, как появилась над станцией башня — полупрозрачная, едва заметная в темноте; у подножия сквозь нее просвечивал фонарь — так, словно она из него прорастает. Парень посмотрел на нас: мы проходили мимо их скамейки, метрах в трех. Гаркнул громко, рассерженно:

— Чего уставились?

Лара вздрогнула. Закрыла руками лицо — словно не хотела, чтобы он запомнил его, — и как-то странно, ссутулившись, попятилась спиной вперед. «Простите», — прошептала из-за сложенных у рта ладоней. Потом развернулась и побежала в сторону станции; скрылась за одним из домов. Когда я догнал ее, она стояла там, вжавшись в стену.

— Не обращай внимания. Просто какой-то пьяный.

Она покачала головой.

— Вообще-то он прав. Не нужно было так на них смотреть. Людям неприятно, когда на них смотрят так долго…

Мы стояли за домом до тех пор, пока они не ушли; башня за это время стала ярче — разрослась, поглотила фонарь под собой.

— Я так и думала, — сказала Лара, — что она появится. Смотри, как светится, — она подняла руку. Прикрыла козырьком глаза.

Башня сверкала, как отполированный металл; на крыше свет был ровным, пронзительно-белым, но постепенно, ближе к подножию, он тускнел и пропадал — а может, и сама башня прерывалась в этом месте.

— Как будто лампочку зажгли, — сказал я. — Отсюда кажется, что она повисла в небе.

— Старается, — Лара хмыкнула, — не хочет меня отпускать. И все это… изворотливо так. Постоит минут пять. Потом исчезнет. Мол, не хочу я вам надоедать. Но стоит тебе забыть о ней — хотя бы ненадолго — она появится. Любую щель найдет, любой излом. Пролезет в него. Разрастется.

Башня вздрогнула. Мелкой рябью, как вода на ветру, распался свет. Башня становилась бледней; все так же колеблясь, волнами, оплывала вниз на платформу, расползалась пятном — пока не растаяла вся.

— Там раньше фонарь горел, — сказала Лара. — Под башней. Я хочу пойти посмотреть.

— Давай только быстро. А то метро закроется.

— Десять минут.

Станция была закрыта, и нам пришлось пролезать через дыру в заборе. Потом, пройдя несколько метров по путям, забираться на платформу — кирпичи вывалились в некоторых местах, и туда легко можно было встать. Я предложил Ларе подтянуть ее, когда заберусь, но она, повозившись какое-то время, влезла сама — скорее всего, просто не хотела меня касаться.

— Почти не видно ничего, — она потерла кулаками глаза. Фонари в нескольких местах перегорели, и платформа там проваливалась в темноту; остальные вычерчивали на ней кругами свет — он был какой-то вялый, как будто вымученный. Лара наклонилась вниз — разглядывала, видимо, пути, — потом выпрямилась и попросила меня включить фонарик на телефоне.

— Ищешь что-то?

Она молча кивнула; взяла у меня телефон. Мы вместе шли вдоль путей, и она продолжала высматривать что-то внизу; методично, не пропуская ни одной, пробегала фонариком между шпалами.

— Пусто, — сказала она наконец. — Ничего там нет.

— А что должно было быть?

— Не знаю точно. Но что-то должно.

— На другую платформу пойдем? Здесь лестница есть.

— Да. Кажется, башня была на той стороне. Вон там, где фонарь не горит.

Я проследил глазами за ее рукой.

— Да, наверное.

Мы поднялись по лестнице. Откуда-то издалека — из-за поворота, кажется, — выскочил свет, и поезд плавно, как шайба по льду, пронесся под нами. Лара обернулась. Дождалась, пока исчезнут, растворившись в темноте, последние огни.

— Не ожидала, что он будет здесь. Надеюсь, машинист нас не заметил.

— Да даже если и заметил — что с того?

— Так нужно, — сказала она тихо. — Нужно, чтобы мы были здесь одни. Чтобы никто не мог связать нас и башню.

Я не стал с ней спорить. Мы спустились на платформу с противоположной стороны. Прошли немного вдоль путей.