Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

После чего они запели. Про дни крапленые, про дни хваленые, как в диком крае срок отбывал; как был отказчиком, филоном, лодырем, как труд ударный не признавал… Идут по полю, по ровному, а вокруг мак растет-доцветает, насколько глаз хватает, коробочки гремят, и пахнет от этого особенно, одуряюще и успокаивающе. Судьба сделала солдатом жулика, поют, который на краже погорел… И вот вернулся он с войны — с орденами на блатной груди… А вокруг спящие люди валяются, прямо на земле, прямо возле дороги поразметались, лежат вповалку. А у самой дороги дом стоит — без дверей и без окон. У крыльца куча погасших углей насыпана. И четыре кипариса растут — откуда тут эти странные экзотические деревья?

А прямо за домом — мост. И вот они подходят к нему. Мост разрушен. Лишь узкая доска перекинута через пропасть. На той стороне какой-то военный. Он их тоже заметил, стал махать рукой. На кого он похож? Ба! Да это же отец. Точь-в-точь как на «военной» карточке. Машет рукой, зовет: сынок! Саша! Капитан толкает в бок: пошли! И отец подбадривает: смелее, сынок! Не трусь. Отец кричит, машет рукой, а из кустов к нему крадется нечто страшное, полосато-рыжее, то ли зверь, раскосый и кругломордый тигр, то ли человек, похожий на азиата, — не то на китайца, не то на корейца. Может даже это его неродившийся сын — в тигрином обличье? — тот, входит в голову, что от первой жены. Ведь недаром первая жена была японкой, совсем как в песне — «девушка из Нагасаки». Или же это всего-навсего самодельный дворовый урка, громила-придурок Тайвань, «мутный фрайер», с которым они то и дело цапаются, стоит выйти во двор. Завидует, дурень, его горькой славе.

Если б знал, какая страшная уплачена цена… И что значит — быть «отцом арестантского романса». Что он видел, этот «отъехавший фрайер» с галстуком атласным, этот убогий малый, который то и дело отдыхает в «Теньке», — он лишь на чуть-чуть старше его Андрюшки. Сы-нок!

— Сынок! Сынок! — шепчет он разбитыми губами, опять приходя в себя. — Это же дедушка…

— Слушай, Мопс, он меня заколебал, этот старпёр! Накось!..

И опять удар по голове — тяжел кованый башмак на толстой турецкой подметке! — и опять беспамятство, и опять давешняя, уже знакомая странная женщина является, в белом и со свечой, и опять берет за руку — пошли! — и опять ведет за собой.

А жизнь уходит, звучит где-то, то ли в голове, то ли в космосе над головой, и сердце холодеет, прощай, весна, и ты, любовь моя, мне мир иной уж двери открывает, и в жилах стынет, стынет кровь моя…

По пути он хватает кого-то за рукав и держит. Крепко держит, хоть тот и пытается вырываться. Нет, братец, шалишь!

Угли камина горят, как рубины, и исчезают дымком голубым; из молодого, красивого, сильного — стал я угрюмым, больным и седым…

Женщина вдруг оборачивается и застывает: она видит рядом еще и Тайваня. Этого, просит, отпусти. Он же убогий разумом. И совсем еще молоденький. Всего лишь на немного постарше твоего сына. Отпусти. Хорошо, матушка, отпущу, если меня отпустишь — к детям, к сыну. Что за торг?! — строго возмущается, и свеча ее начинает вдруг колыхаться, словно бы от негодования. Отпускай, а не то… Нет, не отпущу. Отпускай! Нет, матушка.

Так они, препираясь, доходят до реки, ругаясь, взгромождаются на льдину, совсем уж подтаявшую, и плывут, и несутся по бурной реке. Эх, сомнения отрину, среди бела дня, сяду, сяду я на льдину, — льдина вынесет меня; у меня судьба простая, так тому и быть, пока льдина не растает, — мне по речке плыть… И под эту разухабистую песню, под эти гиблые слова, они, с шумом и препирательствами, переплывают реку.

Всю ночь Тайвань с Мопсом то пили, то били — малина!..

Уже под утро, уходя, они в последний раз подошли к распростертому телу. Полутруп подплыл в кровавой луже. На разбитый затылок падали капли из сломанной березовой ветки.

— Смотри, живучий какой, сука! — сказал Тайвань с идиотским смешком и, подняв бутылку, как сомнамбула, ударил лежащего по голове.

Почему же гитара моя замолчала? Старых песен давно не пою. Я с тоскою гляжу на подругу-гитару, вспоминаю веселую юность свою…

Тайвань ударил бутылкой, после чего они, пошатываясь, ушли в весеннюю предрассветную муть. Пьяно запели про бабочку красивую, что села на цветочек, поцелуй, друг миленький, хоть еще разочек… Они пели про бабочку и про ромашку с нежными лепесточками, а в башмаках хлюпала кровь. Из-за угла на них налетела испуганная растрепанная ворона. Шарахнулась, простуженно каркнула и исчезла в сером киселе. Белели во тьме берез обглоданные кости, а над крышей «хрущобы» черным бельмом висела безглазая луна. Они пели про сиреневый туман, про полночную звезду, и наступало утро Великой Субботы, когда Спасителя положили во гроб, задвинули камнем и приложили печати…

Через три дня Тайвань с синим высунутым языком и выпученными глазами будет висеть в сырой камере следственного изолятора, — как болтался когда-то в этот же день тот, кто получил перед тем свои сребреники.

А над могилой певца струится тихий свет. Этот свет, это небесное сиянье видно и белым днем, и темной ночью. Сюда, под веселые клены, под задумчивую рябину, часто приходят трое сирот, которых приютили добрые люди; весной они слушают, как в молодой шумливой кроне кленов поют-распевают дрозды-виртуозы, любимые птицы покойного, и тогда слышится им голос отца, — и под этими кленами, под листвою зеленою… — а зимой наблюдают за краснозобыми снегирями, как те важно и торжественно клюют с рябины кроваво-красные поздние ягоды…

ЧЕТЫРЕ ЖИЗНИ

Он лежал за валунами, нагретыми полуденным солнцем, и умирал. Из развороченного бедра вытекала кровь. И уходила, вместе с кровью, съеживалась, как проколотый воздушный шарик, молодая его жизнь.

Рядом вытянулся уже окоченевший Венька. А ниже, метрах в двухстах, то и дело высовывались из-за камней враги — они кричали по-хорватски: «Эй, русский! Будем делать обрезание!»

Да, это были хорваты — по крови, — но теперь они назывались «мусульмане» — потому что когда-то давным-давно их предки покорились туркам и приняли их веру.

«Иуды!» — тяжело выдыхал он и стрелял в их направлении. Они поспешно прятались. Даже не огрызались. Знали, что жить ему осталось недолго.

На горе, примерно в километре, тоже слышались крики: то подбадривали его товарищи, которые ушли, забыв о нем, о раненом, в спешке. А точнее — бросили… Ведь говорили ему: не вяжись со всяким сбродом, все эти «джентльмены удачи», все эти «псы войны» и «дикие гуси» — им плевать, кому служить, лишь бы деньги платили; они очень нестойки, раненых своих не выносят, а то и пристреливают. Но он не послушал — надо же кому-то отрывать их заскорузлые души от тьмы. И вот они ушли, оставив его в ущелье. И лишь один Венька вернулся… И вот он, Венька, лежит убитый.

Святая Отроковице, Богородительнице, на мое смирение милосердно призри, умиленное мое и последнее моление сие приими… — стал читать он по Веньке отходную. А над камнями между тем опять появились и зашевелились черные курчавые головы мусульман. Видно, слова святых молитв их прямо-таки разжигали. Он приподнял потяжелевший автомат и распорол сухой звонкий воздух длинной трескучей очередью… Головы поспешно скрылись. Автомат сделался немного легче, и от него долго шел пар, как от чайника.

Нога не гнулась, и он ее уже не чувствовал. Очень хотелось пить. Два часа назад он мерз в продуваемых этих горах, а сейчас воздух пек гортань, и потому дышал он часто и маленькими глотками — будто обжигающий пил чай. Когда-то в юности вот такой же обжигающий чай пили они с Венькой в общежитской комнате их художественной академии — засиживались заполночь, с мечтами о славе бренной, грезили наяву признанием и успехом шумным: вот они напишут свои великие картины, и вот их замечают, а вот они… Наивные, несчастные дети!