Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

И вот уже ступил на запоздалую льдину, зыбкую и хрупкую, которую иссосала снизу весенняя струя. Вот-вот, и растает. И как только ступил — на ветке краснотала прокуковала, а потом запела вдруг кукушка. И от песни этой неслыханной сделалось жутковато… Пой, звени, моя гитара милая, прогони ты прочь тоску-печаль. Эх ты, жизнь моя постылая, ничего теперь не жаль… И вот он уже выплывает на середину бурного потока, и уже простился с этим горестным берегом, берегом печали и несбывшихся надежд, где приходилось, как в песне, так много страдать, и уже… и уже улыбнулся одними губами, печально-презрительно. Да, похоже, что жизнь в белых туфлях уж мимо прошла… Но тут видит на пригорке, над рекой, троих своих детей. А как же они? Матери у них нет, а теперь и он…

Дети тянут к нему руки, зовут: папа! Папа! И он бросается в реку и плывет назад. Плывет, захлебывается в мутной, ледяной воде; в голове — звон, в глазах — огненная паутина. Вот-вот, и померкнет все.

И когда пошатываясь, с помощью старшего сына, все-таки выходит на берег, вдруг замечает: а крест-то нательный, дедовский, — потерял. Будто ножом срезало! Ах, какая досада, сынок!

Очнулся весь мокрый. На него капало с поломанной березы, тек ее сладкий, пахучий сок.

— Во, да он, козел, еще «сынком» обзывает. А ну получи, отец из погорелого театра… от сынка! Уф, ногу отбил. Ну, разливай, Мопс! На халяву я неумолим.

И опять он пошел. Опять повели его. И опять не идут, а словно бы плывут над землей, едва касаясь поверхности. На этот раз мальчишка ведет. Пацан этот старше на целых восемь месяцев.

В детстве — целая эпоха. Они то болтают о чем-то, то поют; весело поют, беззаботно. Как щеглы. Где стихи, там и проза, Мери, где шипы, там и розы, Мери; а на дворе — гитары и вино… Набегались, наигрались, и теперь вот возвращаются домой, в интернат. Подходят, а интернат развален, лишь груда хлама, и даже пыль еще не осела. Ура! Сколько мечтали, чтоб он завалился, — и вот наконец-то!.. А кто же рядом? И как зовут этого парнишку? Вглядывается: ба! Да то ж Валька Паштет! Но как же так? Ведь его убило током, когда в трансформаторную будку за «бычком» полез. Еще в третьем классе, тридцать пять лет назад. После того, как икону об коленку расколотил…

За развалинами виднеется озеро. Оно красивое-красивое, как может быть красивым озеро только в детстве. Или во сне. Или на картинке. На том берегу в обрыв упирается семиструнная радуга, — она сияет и звучит семью нотами: до-ре-ми-фа-соль-ля-си. И над Валькой такая же радуга; посмотрел в воду — и над ним самим тоже…

По озеру, по зеленоватой выпуклой глади, плавает среди желтых кувшинок благородный лебедь. Плавает медленно и величаво. Плавает и поет. А поет он чистейшим альтом, — завораживающе, волшебно звенит его хрустальный голос. Поет про то, как замерзали на таежном болоте два лебедя: один из них был ранен, и как здоровый часто поднимался в воздух, в моросящую снежную белую пыль, словно искал тепло в полете и хотел его побольше взять, чтобы в замерзающем болоте раненого друга согревать; лебедь поет про то, как нашли их потом, замерзшими зимою, руки-крылья мертво вмерзли в лед, — лебедь поет, рассказывает эту печальную историю, а он слушает и плачет. Так вот, оказывается, как лебеди поют! А говорят, что поют они только однажды…

Валька же за рукав тянет: давай искупнемся! Давай да давай. Ну давай! Первым вошел в воду Валька. Нырнул и поплыл. Барахтается, фыркает. Как тюлень. Плавает он красиво, он тоже мечтает стать артистом… И тут опять — как привет из будущего, как пророчество роковое: …но не сбылась мечта моя; в конце концов рецидивистом юристы сделали меня; лишенный прав, под автоматом, — за что? — понять я не могу, — меня в бушлате полосатом свезли в далекую тайгу… Хорошо, что Вальке не привелось узнать всего того, что узнал он. В семьдесят втором его «Колыму» крутанут по «Голосу Америки» — сразу три года припаяют за «хулиганку». И пошло, и поехало… Четыре раза!

Вот он подходит к роднику прибрежному, а родник точь-в-точь как в парке у «Динамо», под кучерявым дубом, куда он как-то измученную черепаху выпустил; выкупил у какого-то живодера на птичьем рынке, что у «Глинозема», и прямо в родник отпустил; был он с Мариной, тогда еще не женой, а невестой. Пусть принесет черепаха, загадали, золотой ключик… Ах, Марина, милая Марина! Осенью мы встретились с тобою, но для нас она весной была… Наклонился к роднику, чтобы напиться, глядь — а родник зеленой тиною зарос, и бурой грязью его затянуло. Лишь муть сочится… Пока стоял — увяз в грязи. Валька же плещется, ныряет. А ныряет он совсем как старший сын…

На тот берег плыть зовет. Поплыли, Сашок! Смотри, как там хорошо. Нет! Нет! Только посмотри, как там здорово! Нет! Но все-таки взглянул: травка бархатная зеленеет, а косогоры усыпаны красной спелой земляникой — даже отсюда видно. На пригорке сидит Серега Длинный в белой вышитой рубахе и играет на гитаре. Поет их любимую песню — и под этими кленами, под листвою зеленою, запоют, запоют соловьи, — поет и машет рукой. А рядом лежит запасная гитара. Самая первая. Та, что за девять пятьдесят. Как же так? Ведь Серега умер в семьдесят седьмом? Нет, нет, туда он не пойдет! Кто бы ни звал…

Отвернулся от Вальки, от Сереги Длинного, — эх, не забыть гитары нежный перебор, на рубашке не забыть цветной узор, — от озера отвернулся и опять видит на бугру своих деток малолетних: Андрюшку, Сашку и Настеньку. Стоят в ряд и на него смотрят. А он не может к ним подойти — увяз в болоте. И тут они сами подбегают к нему и вытаскивают его из липкой грязи, из гиблой трясины…

— Спасибо, сынок! — хрипло шепчет он разбитыми губами и опять чувствует под щекой лужу. Неужто из березы столько соку натекло — прямо на затылок? Попробовал на язык — а сок вроде как солоноватый. И во рту вроде как чего-то не хватает. И пальцы не владают, и не гнутся… А ведь верно, талант в России — не жилец!

— Сы-нок!

— Какой я тебе, на хрен, сынок? Папаша нашелся! Заполучи-ка!.. Разливай, Мопс! К водяре я безжалостен.

И опять оторвалась его душа, в огненных брызгах, как ракета, отлетела, на серебряной цепочке, умчалась, как новогодняя шутиха, в поднебесье. И увидел он себя в темнице, и различил небо через решетку, и почувствовал сырость цементного пола и вонь параши, и угадал даже, что за тюрьма: Владимирская пересыльная, нет, Тобольская «крытая», и увидел дружбанов, и себя на нарах жестких, а в руках ощутил кленовый гриф любимой палисандровой гитары, — откуда она тут? — сделанной в подарок «гитарным Страдивари» знаменитым Безгиным, и даже песню разобрал, которую пел, — течет реч-ка, да по песо-чи-ку, бере-жо-чек моет, мо-ло-дой джульман, молодой джульман нача-льника просит, — и увидел отрешенные улыбки бакланов, и блуждающие взгляды жиганов, и даже услышал вздохи топтуна за железной дверью — и тому, видать, жить нелегко. А вот уже вроде как и не в тюрьме он, а в «легком» лагере в Кривоборье, где был завклубом и даже концерты удавалось перед зеками давать. И тут вдруг гремят в замках ключи, и его выдергивают с вещами и ведут по бесчисленным гулким коридорам, ведут, ведут, и кажется, никогда уж никуда не приведут, никуда не выведут, и вдруг… отпускают на волю. Вышла тебе, парень, пожизненная амнистия…

Выйдешь на волю, и вздрогнешь плечами, гордо расправишь усталую грудь, лагерь окинешь глазами с прищуром, чуть улыбнешься и тронешься в путь… Эх!

И вот он выходит из мрачного этого, очень невеселого заведения и окидывает часового «глазами с прищуром», и видит человека, который встречает его у ржавых ворот. Молодой, красивый, строгий и стройный. Как отец на «военной» карточке. Тоже в форме и тоже капитан.

С освобожденьем, сиделец! После чего по воле, по чистому полю идут. А вокруг — позднее лето, август, природа заматерела, но еще ликует, и звезды, как бывает в августе, то и дело падают — белым днем их видно, до того они крупные и яркие. Помнишь, говорит капитан, на базаре помогал гармонь выбирать? А потом на ней сыграл? Еще двести рублей доплатил… Да, у них с матерью не хватало, хоть и продали велосипед, коляску и старую отцовскую шубу, а он вынул и отсчитал. А на прощанье пожелал, чтоб мальчишка поскорее вырастал и обязательно становился музыкантом. Ты им стал! — говорит капитан, и он, дескать, гордится: к благому делу руку приложил. И Федька-цы́ган тоже не зря учил! Откуда все знает? А вот знает!