Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана

— Машенька, разве ты забыла, что между нами было?!

— Боже мой! Тише вы! — нервно заметила она и затравленно обернулась к двери, боясь, что их разговор могут подслушать. — Пойдемте со мной! — повелительно произнесла Маша, бросив на него мимолетный взгляд. Она направилась к другому выходу из гостиной. Чемесов послушно последовал за ней. Молодая женщина быстро вошла в столовую, потом миновала чайную, бильярдную, библиотеку и через боковые двери выскользнула в сад. Чуть отдалившись от дома, она остановилась в тени лип и, отметив, что в этой части сада пустынно, наконец обернулась к Григорию.

— Здесь наш разговор не услышат, — вымолвила она, как будто объясняя свой поступок.

— Я до сих пор не могу прийти в себя от мысли, что ты жива! — воскликнул Чемесов порывисто. Она бросила на него придирчивый взгляд, отмечая, что он чисто выбрит, а лицо хоть и бледно, но все же приятно, да и взор чист. Она поняла, что в парке он выглядел помято и серо, видимо, едва протрезвев после большой попойки. Теперь же от него приятно пахло, и он как-то тревожно и печально взирал на нее своими яркими карими глазами, и Маше на миг показалось, что в его взоре мелькнуло то же самое выражение, что было там много лет назад.

— Да, я жива, — тихо вымолвила она.

— Увидев тебя в парке, я почти не поверил своим глазам. Но теперь отчетливо понимаю, что ты настоящая, а не дух, который привиделся мне, красавица… — уже с придыханием промолвил он и приблизился вплотную.

Тут же отступив на шаг, она холодно спросила:

— Для чего вы явились?

— Как же? Я не мог не прийти, когда вновь обрел тебя. Отчего ты не отвечала на мои письма?

— Я и не собиралась отвечать вам, сударь! — вымолвила она раздраженно. Ей было неприятно смотреть на Чемесова, так как весь его облик напоминал о ее прошлом падении и трагичной смерти родных. — Вы сломали мне жизнь! Что вам еще надобно от меня?

— Я сломал тебе жизнь?! Но я совсем не хотел этого! Я так запутался тогда, а потом думал, что ты умерла, Маша! Я долгие годы оплакивал твою кончину и не мог найти покоя!

— Оплакивали кончину? Не играйте передо мною, — язвительно заметила Маша. — Только благодаря вам, я и попала в тюрьму и едва не умерла там, брошенная вами на произвол судьбы.

— Нет, это неправда! Я пытался тебя спасти! Пытался!

— Только не надо этой гнусной пафосной лжи! Я в нее все равно не поверю.

— Не веришь?! — опешил он. — Но я был там двенадцатого мая. Ведь именно в тот день погибли твои родные и якобы ты. Думаешь, откуда я это знаю? Потому что был в то ужасное утро там, в Петропавловской крепости!

— Вы и вправду были в крепости? — сомневаясь, выдохнула она.

— Да. Я проник в тюрьму и пытался освободить тебя, твоего отца и твоего брата, и у меня бы это получилось, и мы ждали лишь тебя. Но этот проклятый комендант догадался обо всем. И нам пришлось отбиваться. Во время драки меня оглушили, и я пришел в себя только в каземате крепости. И именно тогда узнал, что ты и твои родные погибли.

Машенька долгим подозрительно изучающим взором смотрела на Чемесова, пытаясь понять, правду ли он говорит теперь. Но он был так убедителен.

— Если вы и вправду пытались помочь, скажите, кто был в то утро комендантом по крепости? — задала она вопрос-проверку.

— Глушков Егор Васильевич, — не задумываясь, ответил Чемесов. — Я до сих пор помню его противную толстую физиономию и то, как он мучил меня в тюрьме, дабы я молчал и не выдал никому, при каких обстоятельствах вы погибли.

— В чем были одеты мои отец и брат? — глухо продолжала Маша свой допрос.

— Кирилл Петрович был одет во все черное, рубашка его была бледно-серой. Твой брат Сергей был облачен в военный повседневный мундир Семеновского полка. Этого мне вовек не забыть, как и их лица… у твоего брата была рассечена бровь…

Замерев, Маша слушала его, понимая, что Чемесов, похоже, действительно был в крепости и, видимо, говорил правду, иначе бы он не мог знать таких подробностей.

— И вправду, Сережу по приезде в крепость ударил один из охранников, когда тот замешкался, и рассек ему бровь… неужели вы и вправду были там?

— Да, все правда! Я пытался спасти тебя. Ведь только себя я корил и обвинял в твоем аресте. И в том, что втянул тебя в тот жуткий заговор…

— Ах, так это все же был заговор? — пролепетала она. — И Зубов не угрожал вам? Вы это выдумали?

— Да, Маша. Эта княгиня… — он запнулся. — Эти люди, они заставили меня так сказать. Они требовали, чтобы я беспрекословно подчинялся их воле.

— И вы послушали их и отдали меня в жертву…

— Нет, это не так! Маша, прости меня! Я так запутался тогда. Но, когда я понял, что натворил, сразу же бросился к тебе на помощь. Но не успел. Комендант сказал, что ты умерла.

— Да, я почти умерла… — прошептала она скорее себе, чем ему, вспоминая то время, когда раненая, истекающая кровью, лежала в повозке с трупами.

— Но как ты спаслась? Каким чудом?

— Не думаю, что вам следует это знать. Я жива, и этого довольно, — заметила она холодно.

— Прости, я понимаю, тебе неприятно это вспоминать. Но ты зря так зло говоришь со мной. Я пытался тебя спасти, но не смог. Потом во всем я винил только себя, пойми. Ты должна меня простить. Я так переживал, так страдал после!

— Вы страдали? О сударь! Что вы знаете о страданиях? — вспылила она. — Вы когда-нибудь находились в ледяной камере, кишащей крысами, где подстилкой служит только грязное вонючее сено, а отхожее место прямо в полу и от него идет такой смрад, будто там разлагаются трупы? Вы когда-нибудь отдавали свое тело в усладу ненавистному старому коменданту только за то, чтобы ваши родные имели хотя бы призрачный шанс на спасение? Вы когда-нибудь видели, как на ваших глазах стреляют в вашего отца и брата, и они падают навзничь, намертво сраженные пулей? Вас когда-нибудь пытались похоронить живым среди горы трупов?

— Машенька, что ты говоришь? — выдохнул он дрогнувшим голосом.

— Именно это вы и хотели услышать?! Вы же жаждете знать правду о том, как я спаслась! Так знайте, в тот день, когда я избежала смерти, меня спасла нищая цыганка и принесла раненую и умирающую к себе в табор. Она лечила меня и выходила. И после я заставила себя забыть свое настоящее имя, имя своего отца! — она с горечью сглотнула ком в горле. — Я была вынуждена предать своих родных и свой род, отречься от них, только чтобы выжить, поскольку тайная канцелярия не оставила бы меня на свободе! Четыре года я жила в таборе, выдавая себя за цыганку. Я нищенствовала, обманывала и воровала. Ходила босая и завлекала своими гаданиями и песнями мужчин, которых потом обкрадывала. Таков закон выживания у цыган. И я должна была это делать! Но вы никогда не поймете, чего мне это стоило, мне, которой по воспитанию еще с детства внушено было понятие о дворянской чести и достоинстве! И это все правда, жуткая правда моей жизни. И та наивная девочка, которой вы меня знали, умерла, а я превратилась в себя, настоящую, которая больше не верит никому и ничему…

— Машенька, прошу, не надо более, не говори. Мне не по себе от твоих рассказов о муках, что ты перенесла по моей вине, — он попытался приблизиться, сделав к ней пару шагов. И она увидела, что его глаза полны нежности и ласки. — Но почему ты не пришла ко мне? Почему не разыскала меня, я бы помог тебе укрыться.

— Я думала, что вы среди тех, кто отдал меня на растерзание, сделав меня и мою семью виноватыми в том жутком преступлении, на которое подбили меня.

— Да, я был на их стороне. Но потом я одумался и…

— Это уже неважно…

— Ты права, все уже сбылось и сбылось так чудовищно ужасно, — он громко вздохнул и проникновенно вымолвил: — Прости меня за все. Прости, милая. Ты так страдала. О, если бы я знал!

— Мне не нужна ваша жалость, сударь! — возмутилась она. — Когда-то мне требовалась ваша любовь. Теперь же я вынуждена просить вас лишь об одном.

— О чем же? — пытливо спросил он, видя, как она неотрывно нервно взирает прямо в его лицо. Она молчала, словно подбирала слова, и он, не выдержав, воскликнул: — Говори же, я все сделаю, клянусь!