Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Ты замерз?

— Бывало и холоднее.

Если он мертв, он не оставит его гнить на солнце; по крайней мере, похоронит по-христиански. Но еще был шанс, что он жив, прячется в лесу.

Им это не нравилось, Годфруа и остальным. Но им и не нужно было, чтобы нравилось. Такова была их доля, и она была ненамного хуже его собственной. Теперь он едва ли мог претендовать на какие-то привилегии.

*

И он оказался прав: они нашли Рено.

Он сидел у колодца с окровавленной повязкой на глазах. Когда-то пастух, должно быть, поил здесь своих овец, ибо место воняло скотиной. Они оставили его у скудного ручейка, чтобы он не умер; по крайней мере, не сразу. Копыта их лошадей взбили грязь вокруг колодца и вытоптали траву.

Филипп соскочил с коня и упал на колени.

— О Боже, Рено, что они с тобой сделали?

— Сеньор, не кричите, от крика больно. — Юношу била дрожь с головы до ног, как раненого зверя. Он вспомнил, как под Акрой Лейле в плечо попала стрела, как она тогда стояла неподвижно, точно так же, и лишь бока ее дрожали.

Сгусток крови капнул из носа Рено. Филипп повернулся к Годфруа, крикнул, чтобы принесли воды, молил об утешении, которого никто не мог дать, призывал Дьявола восстать из земли и унести в преисподнюю того, кто сотворил это с мальчиком.

Он мало что мог для него сделать, лишь обмотать рану чистой льняной повязкой. Дыхание Рено было прерывистым, пока Филипп работал, его руки лежали на плечах сеньора. Филипп дал ему свежей воды и все, что у них осталось от красного вина, чтобы восполнить потерянную кровь. Он жалел, что у них нет ни опиума, ни белладонны.

Когда он закончил, он был весь в его крови, в его крови и слезах.

— Я знал, что вы вернетесь, — сказал Рено.

— Я бы тебя не оставил.

— Они думали, что можете. Какое-то время они ждали здесь, я слышал их в деревьях. Но потом сдались и ушли.

— Кто-нибудь еще выжил?

— Только я. Я потерял меч в бою, и они одолели меня. Сеньор, лучше бы эти дьяволы меня убили.

— Я отомщу за тебя, Рено, клянусь, клянусь могилой моего отца.

— Нет, просто отвезите меня домой, — сказал Рено. — Я не хочу здесь умирать.

Филипп поднял его на ноги и с помощью Годфруа посадил на Лейлу, втащив в седло. Другие отвернулись, не в силах смотреть на то, что с ним сделали. «Он, должно быть, испытывает жгучую боль, — подумал Филипп, — а не издает ни звука».

— Ну и место вы нам отыскали, — сказал Годфруа.

Филипп не ответил ему.

— Солнце скоро сядет, — сказал он. — Уйдем отсюда и найдем какое-нибудь укрытие. — Они услышали далекий вой волка. Стервятник, насытившись, лениво взмахнул крыльями и уселся на дерево.

LIII

Ни единой живой души до самого Авиньона, по крайней мере, такой, что показалась бы вооруженным людям, сколь бы жалкий вид они ни имели. Уже смеркалось, когда они нашли деревушку в тени ущелья. Ее недавно сожгли, и гнилая солома в сарае все еще дымилась. Но церковь и несколько убогих хижин избежали огня и могли дать хоть какое-то укрытие.

Годфруа втянул носом едкий запах горелого мяса.

— Может, даже найдем что-нибудь поесть, сеньор.

— Ничего, кроме углей.

— Тогда, похоже, опять будем жрать воронье дерьмо, — сказал другой из воинов.

Трава все еще горела, подлесок потрескивал в огне. Красный дым плыл по долине, подсвеченный садящимся солнцем. Филипп подумал, как поразительно, что последствия разрушения и ужаса могут выглядеть так жутко красиво.

— Посмотри на это, — сказал он Рено, прежде чем успел себя остановить.

Скудный ужин: несколько диких фиг, горсть оливок. Они смотрели, как их тени пляшут на почерневших от дыма стенах хижины, стараясь не глядеть на юношу, сгорбившегося, несчастного и дрожащего в углу. Рено не ел. Один за другим они выходили наружу, предпочитая спать под деревьями в перерывах между вахтами, чем слушать его сдавленные рыдания.

— Я обещаю тебе, — сказал Филипп, когда они остались одни, — я найду того, кто это с тобой сделал.

— Сеньор, это не ваша вина. Не вините себя.

— Это я привел тебя сюда, Рено. Ты предупреждал меня об опасностях.

— Вы пытались спасти своего сына. Я тогда говорил из страха. Хоть я и не говорил вам этого раньше, я так восхищался вашим поступком. У меня не хватило бы смелости.

— И все же ты последовал за мной сюда.

— У меня не было выбора. Вы мой сюзерен.

Филипп вскочил на ноги и всадил кулак в латной рукавице в стену. Глина и плетень рассыпались под ударом.

— Что за люди могли такое сотворить?

Рено тихо вскрикнул.

— Так больно, — сказал он.

Его возмущало видеть, как такой красивый юноша превратился в это сгорбленное, дрожащее существо.

— Я о тебе позабочусь, Рено.

— Я не хочу так жить, — сказал он.

Филипп не знал, что на это ответить. «Я бы тоже не захотел жить без глаз», — подумал он.

— Помните того солдата, которого мы нашли на дороге? Ему отрубили руки и ноги. Он умолял вас убить его, помните?

— Не так-то просто отнять жизнь, когда кровь холодна.

— Значит, вы не сделаете этого для меня, если я попрошу?

— Особенно для тебя. Не проси меня об этом.

В огне треснуло полено. Снаружи стрекот цикад нарастал до крещендо.

— Вы хороший человек, сеньор. Человек чести. Я хотел однажды стать таким, как вы. Я горд, что служил с вами. Я всегда хотел сражаться рядом с вами, и я сражался, не так ли, в тот единственный раз.

«Теперь я потерял двоих сыновей, — подумал Филипп. — Сына, который у меня был, и сына, которым я мог бы сделать этого мальчика». Снаружи было черно, черно, как сердце Божье. Внутри он чувствовал холодную боль, хуже голода.

— Прошу, мой сеньор, — сказал Рено. — Не ходите так. Лягте здесь и поспите рядом со мной.

*

Филипп не помнил, как заснул. Он очнулся на рассвете — мерзком, сером и коварном. Где Годфруа? Они уже должны были оседлать лошадей. Он встал и вышел.

Его сержант и остальные воины сгрудились вокруг чего-то, что они нашли в кустах. Все они отступили, увидев его, и по их лицам он понял, что, чем бы это ни было, они боялись, что он возложит вину на них.

Рено.

Но ведь Рено уснул прямо рядом с ним. Почему он здесь?

— Эти двое были в дозоре, — сказал Годфруа, кивнув в сторону двух своих людей. — Они говорят, что не засыпали, но я говорю, что заснули. Как еще это могло случиться?

Рено лежал на животе, его руки были зажаты под ним. Филипп перевернул его так осторожно, как только мог. Он воспользовался кинжалом самого Филиппа, взятым с его пояса, пока тот спал. Искусно, судя по всему; он приставил острие под ребра, чтобы, когда он упадет, клинок вошел прямо вверх, в сердце. Он умер бы быстро. И все же, нелегко, наверное, умереть тихо; умереть и даже не разбудить часовых.

— Ваши люди не виноваты. Рано или поздно он нашел бы способ. — Он встал. — У нас есть чем его похоронить?

Годфруа покачал головой.

— Тогда помогите мне. Мы отнесем его туда, в ущелье, к ручью. Земля там будет мягче. Мы не оставим его стервятникам. Я вырою ему могилу собственными руками, если придется.

— У нас нет времени! Крестоносцы, сеньор! На рассвете они начнут охоту. Чем скорее мы уберемся из Страны Ок, тем лучше.

— Мы уедем, когда я скажу, — ответил он.

Могила получилась неглубокой, но они завалили ее большими камнями с реки, чтобы отпугнуть волков и лис, и Филипп прочел над ней молитву.

Годфруа покачал головой.

— Молиться бесполезно, мой сеньор. Он самоубийца. Вы знаете, что там случается с самоубийцами. — И он бросил взгляд на небеса.

— Если Бог не впустит этого доброго юношу и вместо него распахнет врата тем, кто сотворил с ним такое, лишь потому, что на их туниках красный крест, то мне не нужен такой рай.

Услышав это, Годфруа перекрестился и обменялся мрачными взглядами с остальными. Филиппу было все равно, что он изрек кощунство. Его сердце не помышляло о вечном; в тот миг он хотел лишь одного — вырвать сердце у человека, который сделал это с его оруженосцем и другом.