Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Он наткнулся на руины древней стены. Еще несколько шагов — и вот другая. Здесь строили свои города и веси вестготы; это была древняя земля, с древними призраками. Кто бы мог подумать, что они все еще здесь, в этих зарослях ежевики? Древние короли Меровингов тоже проходили здесь, а затем, на какое-то время, сарацины; все эти старые кости лежали под ногами, бескровные мертвецы, что питали оливы, виноград и фиги.

«Мне бы к ним, и поскорее. А почему бы и нет? Все, что я ценил, исчезло».

Он услышал карканье черного ворона.

«Сейчас бы заплакать. Почему не плачется? Где те слезы, что я держал в себе плотиной все эти месяцы?»

Он опустился на корточки, его пальцы нащупывали трещины в крошащихся кирпичах под лесной прелью.

«Что мне теперь делать? Не осталось ничего, кроме как вернуться домой».

Но что теперь было домом? Холодный и дымный замок в сыром лесу, жена, до которой ему не было дела, могила сына рядом с матерью в склепе. Призраки скользили за зеленой тенью листвы.

«Может, я останусь здесь навсегда. Может, у меня не хватит сил вернуться домой».

Он сунул руку за пазуху и вытащил серебряный гребень, который носил с собой всю дорогу от Верси. Если поднести его к носу, все еще можно было уловить запах ее волос.

«Что я должен сделать, чтобы вымолить у моих неверных богов хоть крупицу милости, хоть миг отдохновения от их хмурого благочестия, чтобы я мог найти хоть щелочку надежды во тьме этого синего утра?»

Он услышал, как Рено зовет его по имени. Он заставил себя подняться и пошел обратно на поляну, оставив призраков, что строили эту стену, их вековому сну. Он нашел дорогу сквозь деревья, идя на голос Рено, и пожелал, чтобы какой-нибудь другой голос так же позвал его душу прочь от воздуха и света, к зеленым снам мертвецов, если бы только они указали ему путь.

LI

На нем лежал еще один долг, и только — в целости и сохранности вернуть своих людей в Верси. Больше для него ничего не имело значения. Они почти выбрались из предгорий; вдали уже виднелась римская дорога. Как только они доберутся до Нарбонны, путь на север, в Бургундию, домой, будет свободен.

Первым его предупредил инстинкт — кожу на затылке кольнуло, волоски встали дыбом. Он увидел грачей, клюющих кучу желтого навоза на траве, а когда слез с седла, обнаружил, что помет еще теплый. Лошади прошли здесь совсем недавно. Тогда он понял, что они в пасти ловушки.

— Надеть шлемы! — крикнул он. — Мечи к бою!

Едва слова сорвались с его губ, как в воздухе со свистом пронеслись первые болты, а за ними — крики людей и ржание лошадей. Несколько его солдат упали и были затоптаны копытами, когда лошади в панике заметались. Их всадники кружили, выискивая в холмах своего скрытого врага.

И тут они его увидели.

Они ринулись с деревьев над ними, десятки с каждой стороны, беря в клещи. Он искал глазами знамена, увидел три иссиня-лазурных орла на их штандартах и ливреях. Рыжебородый вернулся, как он и знал.

Их было слишком много, чтобы сражаться. Придется прорываться или умереть.

— За мной! — крикнул он.

Он пришпорил Лейлу. Она была рождена для этого, прижала уши и понеслась галопом, мышцы ее шеи напрягались с каждым шагом. Две клешни уже начали смыкаться, и перед ними появились первые из нападавших. Его копье врезалось в щит Филиппа и разлетелось в щепки.

Другой всадник развернулся перед ним, Филипп взмахнул мечом, почувствовал, как удар пришелся по шлему, щиту или доспеху, он не знал, по чему именно, а затем пронесся мимо, пока Лейла неслась вперед. Внезапно он увидел рядом Рыжебородого, с поднятым забралом, ухмыляющегося. Филипп наотмашь ударил мечом.

Лейла взвилась на дыбы, столкнувшись еще с тремя всадниками.

Вокруг него кричали, вопили и проклинали, но Филипп их уже не слышал. Он осознавал лишь тех, кто был рядом, следующего врага, следующий бой. Он сражался так, как его учили с детства, нанося удары по ближайшей цели, постоянно разворачивая Лейлу, чтобы его не могли взять сзади. Он увидел рядом Рено, затем чья-то рука схватила поводья его оруженосца, и он рубанул мечом, отсекая кисть.

На одно биение сердца он замер, увидел отрубленную конечность, извергающую кровь, крестоносца, отшатнувшегося в ужасе и боли. Затем он почувствовал удар по затылку шлема. Нормандец на саврасой лошади снова занес меч, и он ткнул своим мечом, нашел брешь в хауберке под самой мышкой, и тот закричал и упал с лошади навзничь.

Он снова развернул Лейлу, ища Рено. Его не было.

Их натиск захлебнулся. Трое его людей лежали на лугу, пронзенные копьями или забитые дубинами; еще больше рыцарей Рыжебородого неслись на него. Он был оглушен ударом по шлему. В глазах двоилось; он не мог сфокусироваться. Выхода не было, понял он. Он умрет.

И, к своему удивлению, понял, как отчаянно все еще хочет жить.

Его сержант, Годфруа, внезапно оказался рядом. Он вонзил свой меч в ребра одного из менее защищенных шевалье, затем с кряхтением вытащил его, дергая и ругаясь. Другой всадник понесся на Годфруа с копьем. Филипп развернул Лейлу и бросился на него, сбив прицел, а затем рубанул мечом. Он подумал, что промахнулся, но тут человек упал, и кровь дугой брызнула на траву.

Он вцепился в гриву лошади, чтобы не упасть. Все расплывалось. Он увидел перед собой открывшийся проход и погнал Лейлу сквозь него, к дороге.

Наконец он остановился и оглянулся, почувствовал что-то теплое на затылке; сорвал латную рукавицу и дотронулся до затылка. Когда он посмотрел на руку, она была в крови. Кто-то скакал к нему, занеся меч.

— Сеньор! — Это был Годфруа, его сержант. Еще несколько его людей прорвались и были совсем близко.

— Где Рено? — спросил Филипп. Он начал соскальзывать с седла. Годфруа схватил его и удержал. Он услышал, как тот сказал: «Надо его отсюда увозить», — и это было последнее, что он запомнил о том дне.

LII

Филипп открыл глаза, моргнул дважды, пытаясь вспомнить, где он. Он смотрел в небо, на свет, игравший пятнами сквозь листву. Он услышал журчание ручья и сел. Годфруа, его сержант, сидел на большом камне, опустив ноги в воду. Увидев, что Филипп очнулся, он встал и подошел босиком.

— Вам повезло, что он не снес вам голову, сеньор.

— Кто?

— Рыжебородый. Он замахнулся на вас своей секирой. — Он наклонился и поднял шлем Филиппа. — Видите, вмятина. — Он стукнул им себя по бедру. — Добрая толедская сталь, а то от вас мало что осталось бы.

Филипп взял шлем и попытался рассмотреть повреждение, но все еще не мог как следует сфокусировать взгляд. Он снова отбросил его.

— Где остальные?

— Это все, — сказал Годфруа.

— Нас осталось всего пятеро?

— Нам повезло, что хоть кто-то ушел.

Филипп, спотыкаясь, подошел к краю реки и окунул голову в воду, чтобы прийти в себя. Он осторожно дотронулся до затылка. Кровь запеклась в волосах, и там была шишка размером с яблоко.

— Здесь небезопасно, — сказал Годфруа. — Они все еще ищут нас. Недавно они проезжали совсем близко, пока вы были без сознания под деревом. Они так просто не отступятся. — Годфруа прижал руку к груди. Он перевязал ее полоской льна, но та пропиталась кровью и теперь была бесполезна. Он оглядел остальных своих людей. Каждый из них был ранен.

— У них Рено?

— Поди, мертв, как и остальные.

— Ты видел его мертвым своими глазами?

— Да. — Годфруа посмотрел на остальных, ища поддержки. Филипп подумал, не солгут ли и они ему. Теперь они его ненавидели — это читалось в их глазах.

— Я должен увидеть сам. Я не уйду, пока есть хоть малейший шанс, что он жив.

— Но, сеньор, крестоносцы все еще охотятся за нами, а нас всего пятеро!

— Честь не в числе, — сказал Филипп. Он встал, пошатнувшись. Рыжебородый славно его отделал. Что ж, может, в следующий раз настанет и его черед.

Он вспомнил своего оруженосца на пегом пони, под дождем, в тот самый первый раз.