Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

Я слушаю этот пропитанный желчью монолог, и у меня внутри всё переворачивается.

Герман пытается очернить брата, выставить его бесчувственным монстром, но добивается абсолютно противоположного эффекта. Каждое его слово, пропитанное завистью к несгибаемой воле Андрея, лишь ярче подсвечивает истинный масштаб личности Батянина.

Мое сердце болезненно и сладко сжимается, когда я живо представляю себе того восемнадцатилетнего мальчишку, который в один день потерял отца, здоровье матери и собственное лицо, но не позволил себе сломаться. Представляю, какую адскую боль он запер внутри себя, чтобы стать каменной стеной, за которой могут спрятаться те, кто ему дорог...

Боже мой, как же мне хочется прямо сейчас оказаться рядом с Батяниным! Обнять его так крепко, чтобы он почувствовал, что ему больше не нужно быть всегда стальным и несгибаемым. Прижаться губами к этому шраму, который Герман считает уродством, а я - символом невероятной мужской силы и благородства.

Мой Андрей…

Брутальный, непоколебимый, закрывающий собой весь мир...

А кто стоит за моей спиной?

Я внимательно смотрю на отражение Германа. Сейчас с него полностью слетела лощеная маска инвестора, и его понесло на откровения.

- Моя мать всю жизнь мне твердила: «Посмотри на Андрея! Он законный наследник, а ты никто! Ты должен быть хитрее, ты должен выгрызть свое место!» - Герман тяжело дышит, и его глаза безумно поблескивают. - Меня травили этой завистью с пеленок! Заставляли быть безжалостным, чтобы однажды я смог забрать всё, что ему принадлежит... включая его жизнь! И я заберу! Теперь ты здесь. И ты поймешь, что я лучше него. Я могу дать тебе всё!

В который раз смотрю в эти фанатично горящие глаза и вижу не могущественного босса криминального мира, а глубоко травмированного мальчишку. Бешеного пса, которого с детства били и натравливали на брата, а теперь он притащил в зубах трофей и скулит, выпрашивая похвалу.

Герман останавливает щетку. Он кладет руки мне на плечи и жарко заглядывает в глаза через зеркало.

- Я ведь лучше него, Лиза, верно? Я человечнее. Я умею чувствовать. Скажи это.

Воздух в комнате начинает звенеть от напряжения. Интуиция подсказывает, что нужно быть осторожной. С психопатами нельзя играть в игры, нельзя истерить и смеяться им в лицо... но и потакать их бредовым иллюзиям смертельно опасно, иначе они сожрут тебя целиком.

Я делаю медленный вдох и смотрю прямо в отражение своего похитителя.

- Мне искренне жаль того мальчика, которым ты был, Герман, - правдиво говорю ему. - Это страшно, когда собственная мать вместо любви вливает в ребенка яд. Никто не заслуживает такого детства.

Лицо Германа на секунду расслабляется, в глазах мелькает почти щенячья благодарность.

- Я знал, что ты поймешь, Лиза, - жарко шепчет он, наклоняясь ближе. Его пальцы на моих плечах сжимаются с отчаянно-болезненной потребностью в признании. - Ты единственная, кто видит всё как есть. Я прошел через этот ад, чтобы стать сильнее и превзойти его. Скажи это. Подтверди, что я человечнее этого ледяного ублюдка. Что я лучше...

- Но ты кое в чем ошибаешься, - продолжаю я мягко, но непреклонно. - Андрей не монстр. Он мужчина, который взял на себя ответственность за всех, когда его мир рухнул. Да, он закрылся, потому что ему нужно было выжить и защитить других. А ты… позволил яду своей матери превратить тебя в разрушителя. Ты не стал лучше него, а просто научился делать больно. И в этом нет никакого благородства.

Тишина, повисшая в комнате, оглушает.

Я вижу, как зрачки Германа сужаются до крошечных черных точек. Благодарность в его глазах мгновенно стирается, уступая место чистой неконтролируемой ярости. Его лицо искажается такой страшной гримасой гнева, что иллюзия уютного свидания разлетается в пыль.

Правда сработала как детонатор.

С глухим рыком он резко взмахивает рукой, и массажная щетка пролетает в миллиметре от моего уха, с оглушительным звоном врезаясь в огромное зеркало.

Стекло разлетается на острые сверкающие осколки, осыпаясь на столешницу и пол. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, зажмурившись, и прикрываю лицо руками в ожидании удара, слыша его тяжелое свистящее дыхание прямо над собой...

Но ничего не происходит.

Открываю глаза и вижу, что его кулак с побелевшими костяшками замер в воздухе - буквально в одном сантиметре от моего виска. А самого Германа заметно трясет от злобы. Я прямо-таки нутром чувствую, как ему хочется ударить меня и стереть с губ слова защиты в адрес ненавистного брата!

Но он не бьет.

Вместо этого медленно, с каким-то мучительным усилием опускает руку.

Я тихо выдыхаю, глядя на его сжатые кулаки. Мой внутренний радар, отточенный годами жизни с бывшим мужем, безошибочно подсказывает: он не ударит. Герман слишком сильно хочет быть в моих глазах благородным победителем, а не банальным тираном, выбивающим покорность кулаками. Если он меня искалечит, то потеряет главное. Ему жизненно необходимо, чтобы я сама выбрала его, а не подчинилась из страха перед побоями. Иначе какая же это победа над Батяниным?

- Ты еще ничего не поняла, - хрипит он мне в самое лицо, обдавая горячим дыханием. - Но у нас много времени. Ты поймешь.

Он резко разворачивается и стремительно выходит из комнаты. Дверь захлопывается с такой силой, что вздрагивают стены, а затем раздается щелчок замка.

Глава 43. Чужая жертва

Ворс светлого ковра усыпан острыми сверкающими осколками разбитого зеркала.

Наверное, любая нормальная пленница психопата сейчас схватила бы самый крупный кусок стекла, чтобы вооружиться и спрятать его в рукав. Но только не я. У меня с детства панический иррациональный страх перед холодным оружием и острыми лезвиями. Я к этим осколкам даже под дулом пистолета не притронусь. Если только меня не доведут до состояния абсолютного, неадекватного аффекта от боли, когда инстинкты отключают мозг, конечно.

Так что нет уж, размахивать чем-то острым и режущим - не мой метод.

Но и сидеть сложа руки, покорно ожидая участи, я не собираюсь. Пульсирующая шишка на затылке от удара шокером и падения уходит на второй план, да и адреналин требует выхода, поэтому я вскакиваю с банкетки и бросаюсь к окну. Резко сдергиваю портьеры и вижу за ними ночной город через плотное стекло. Хватаю тяжелый стул с витой спинкой и, с трудом подняв его над головой, изо всех сил бью им прямо по центру окна.

Бам!

Стул с жалким стуком отскакивает назад, мощная отдача едва не выворачивает мне плечевые суставы. На стекле - ни единой царапины. Бронированное.

Чертова золотая клетка!

Отбрасываю бесполезный кусок мебели в сторону, тяжело дыша. Взгляд лихорадочно мечется по раме и цепляется за массивные металлические болты, намертво крепящие конструкцию окна к стене. Если их выкрутить...

Кидаюсь к горе пакетов из элитных бутиков, которые недавно притащили громилы Мрачко. Роюсь в этом абсурдном шелково-кашемировом великолепии в поисках хоть чего-то твердого. Выуживаю из бархатной коробочки массивную металлическую заколку-шпильку, густо усыпанную какими-то блестяшками. Идеально! Ну, или почти.

Подскакиваю к окну и с остервенением начинаю ковырять толстенный индустриальный болт этой гламурной шпилькой. Металл противно скрежещет, дорогие стразы со стуком сыплются на подоконник, а я пыхчу, ломая ногти, но упрямо, до боли в пальцах пытаюсь провернуть намертво затянутую резьбу.

И вдруг тишину комнаты разрывает громкий раскатистый смех.

Я вздрагиваю, роняя погнутую заколку, и резко оборачиваюсь.

Дверь открыта. Герман стоит на пороге. Он опирается плечом о косяк, скрестив руки на груди, и хохочет так, что у него даже слезы на глазах выступают. Вся его недавняя ярость, заставившая его разбить зеркало, испарилась, словно её никогда и не было.

- Лиза... - выдавливает он сквозь смех, проходя в комнату. - Обожаю твою целеустремленность! Ты на полном серьезе ковыряешь бронированную раму, рассчитанную на взрывчатку, заколкой от «Сваровски»? Серьезно?