Фарфоровая кукла. Ненависть на грани (СИ) - Риччи Ева

— Сколько тебе заплатила Алевтина Петровна за спектакль? — слова остры, они режут воздух между нами.

Соня резко вскидывает голову, лицо меняется. Теперь в глазах блеск. Она больше не та тихая девочка...

— Считаешь, я хотела этого? — её голос звучит хрипло. — Думаешь, мне нравилось каждый день смотреть в твои глаза и чувствовать себя ничтожной? Жертвой, как ты говоришь? Да, я знала! Но мне никто ничего не платил! И не сама я приняла наркотики! Меня опоили! И мне никто не помог! НИКТО. — Кричит мне в лицо. — Не легко пережить ощущения, что твоя жизнь остановилась здесь и сейчас?! Уверена, ты такое не захочешь испытать никогда! А я в тот вечер это пережила ДВАЖДЫ! Ты не представляешь, как это — просыпаться каждое утро и не знать, что с тобой будет дальше! Не надо мне рассказывать, как тебе жилось со мной! Решил, мои слёзы — это актёрская игра? Я здесь ради развлечения? И мне приятно слушать, что я сломанная кукла, забава, напоминание об ошибке! Приятно, да? Лежать и каждый день терпеть твои насмешки… физически зависеть от других… И, в конце концов, мне стыдно, что я не в силах дать тебе отпор, как ты того заслуживаешь! Я живой человек… Мне обидно и больно! Но тебе, скотине такой, этого не понять! Я ВИНОВАТА! Всё, ты свободен, живи дальше своей жизнью! — её голос становится тише, почти шёпот.

Я чувствую, как моё сердце бешено колотится в груди. На мгновение теряюсь. Эта девчонка... Вывернула всё так, что чувствую себя последним мудаком!

— Да, ты права! Ты — моя ошибка! — Кричу в ответ, но чувствую, как слова застревают в горле.

Она молчит, но в глазах её появляется что-то ещё… И я сбиваюсь, и пытаюсь понять, что же там увидел.

— Владимир, выведи его из комнаты, — госпожа приказывает железным тоном и меня берут за локоть.

Поддаюсь и разворачиваюсь в сторону выхода, бабушка отводит взгляд от меня. Вот! Слов нет... Словно раздираемый чертями нарезаю круги по своей комнате, как загнанный зверь в клетке. Владимир стоит молча в дверях, засунув руки в карманы брюк, наблюдает, как меня рвёт изнутри.

— Здесь будь, — говорит он, отступая и закрывая дверь за собой.

Меня срывает, как ураганом. Хватаю с комода светильник и с силой бросаю его в плазму на стене. Стекло разлетается вдребезги. Смахиваю всё с комода: часы, фотографии, книги — всё летит на пол, разносится по комнате с грохотом.

— А-А-А-А-А-А! — крик рвётся из груди, меня переполняет ярость. Хватаю стул и швыряю его в стену, древесина ломается с треском. Подхожу к зеркалу, смотрю на своё отражение, бью по нему кулаком. Осколки падают, кусочки стекла разлетаются по полу, а из руки сразу выступает кровь, но я не чувствую боли — только жгучий гнев. Стою посреди разгромленной комнаты, дыхание тяжёлое, кровь стучит в ушах. Глаза застилает красным, а в груди всё ещё пульсирует от ярости.

— Оторвался ты на славу, — Владимир возвращается, в руках у него бутылка виски и два тумблера, подмышкой зажата красная папка. Ногой отодвигает обломки стула к стене, опускается на ковёр. Срывает с шеи галстук и разливает виски по стаканам. — Приземляйся, — кивает рядом с собой. — Поговорим по душам.

Он протягивает мне один из тумблеров и папку. Я падаю рядом, открываю папку, руки дрожат.

— Ну, не чокаясь, — усмехается он и делает большой глоток. — Сегодня, Денис, ты наконец-то повзрослеешь.

Я беру стакан, но не пью. Начинаю читать. Слова расплываются перед глазами. Пульсируют в такт бешеному сердцу.

«Брат? Какой, к чёрту, брат? Что это за бред?!»

Поднимаю глаза, смотрю на Владимира, он молчит, но чувствую — забавляется моей растерянностью.

— Расскажи сам, — прошу, опрокидывая в себя виски одним махом и закрываю папку.

— Ты же прочитал, — усмехается он, как будто я спрашиваю что-то элементарное.

— Володь… — тяну, чувствуя себя по-идиотски.

— София в клубе действительно приняла наркотики. Но не добровольно, — он говорит чётко. — Ей подмешали их в коктейль. А сделал это парень, которого ты видел на фото. Когда девочке стало плохо, она пошла в туалет, а он поджидал её там. Связал руки, заткнул рот... Она утверждает, что у него с собой был шприц, но уколоть не успел — помешала пара, которая искала, где потрахаться. Завязалась потасовка, она сумела вырваться и сбежать. Всё остальное ты знаешь — растерянная, она выбежала на дорогу прямо под твои колёса.

— Зачем ему это всё? — пытаюсь понять суть этой чёртовой драмы.

— Считает, что они с ней брат и сестра, — Владимир рассказывает спокойно, но я чувствую, как от его слов холодеет внутри. — Мы нашли парня, с которым они были вместе в детдоме. Валерий часто откровенничал с ним. Да и всё сходится, кроме одного — родственной связи между ними нет. Он думает, что он сын Ивана Макарова, отца Сони. Так ему сказала его мать, когда была в очередном запое. Мальчику тогда было десять лет. Она наговорила ему, что отец не хочет его знать, считает позором. Вот тогда у Валерия и начались маниакальные наклонности. Пока мать спала пьяной на столе, он открыл газ и ушёл из дома. После этого его отправили в детдом.

— Был ли у отца куклы роман с его матерью? — спрашиваю, пытаясь собрать все части этой запутанной истории.

— Да, но за два года до рождения Валеры. Потом Иван женился на матери Сони, у них родилась дочь. Жили скромно, но счастливо. Иван и не знал, что где-то его считают отцом. Когда Валера выпустился из детдома, он разыскал Ивана и объявился в его отделении, требуя признания. Но Макаров его послал — возраст и даты не совпадали. Через неделю Иван и его жена погибли в пожаре, официальная версия — неисправная проводка. Но патологоанатом, проводивший экспертизу, точно помнит, что в их телах нашли следы наркотиков. Местная полиция решила не поднимать шума и списала всё на пожар.

— Значит, он сначала убил свою мать, а потом и «отца»? А Соня?

— Именно так, — кивает Владимир. — Девочка гостила у бабушки в тот день. После трагедии Нина Сергеевна оформила опекунство и увезла её в Москву.

— И где этот псих пропадал все годы? Как он её нашёл? И что ему от неё нужно? — ошарашенно задаю вопросы. — Я думал, у Царёвых треш, а здесь триллер похлеще!

— Согласен, девочек вы себе выбрали непростых, — Владимир смеётся, толкает меня плечом. — Мне не ври, я и про кабинет знаю, — подкалывает он.

— Мот проболтался?! — хмурюсь.

— Аринка, — ухмыляется в ответ.

— Царь как баба-сплетница! Ладно, продолжай, — напоминаю о рассказе.

— Дальше Соня поступила в академию Людмилы, дала интервью о себе, как о новой звезде балета. И это стало роковым стечением обстоятельств. Валера увидев интервью начал за ней охоту.

— У меня только один вопрос: зачем? — Маньяки, убив раз, коллекционируют своих жертв, придумывая им всё более извращённую смерть.

В комнате повисает гнетущая тишина, и я чувствую, как внутри нарастает новая волна ярости. Я-то с какого хрена оказался в этой воронке…

ГЛАВА 42

СОНЯ

Денис оглушает меня правдой. Его слова пронзают, как острый нож, разрезая мою реальность на части.

«Я не могу больше заниматься балетом».— Словно в замедленной съёмке, вижу, как моя вселенная распадается на осколки, как хрупкое стекло, разбитое неумолимым ударом. Закрываю уши, пытаясь оградиться от этих слов, но они снова и снова эхом звучат в моей голове, не дают покоя, словно какое-то проклятие.

— Нет-нет-нет! — кричу до хрипоты, старушка пытается что-то сказать, но я отказываюсь слушать.

Всё вокруг кружится, теряет чёткие формы. Меня охватывает озноб, тело дрожит, как у сломанной марионетки на порванных нитях. Каждая клеточка кричит от боли, а воздух в груди застревает комом. Выворачивает наизнанку, я чувствую, как внутренности скручиваются узлом. Слёзы жгут глаза, но я не могу их остановить — они льются без конца, словно водопад.

— Почему вы не сказали? — в голосе у меня ярость и отчаяние. — Почему вы не сказали?! — кричу на Алевтину Петровну. Они скрывали от меня ужасную правду. Кажется, стены сжимаются, комната становится тесной, мир рушится подо мной.