Дьявол Дублина (ЛП) - Истон Б. Б

Вокруг музыкантов начала собираться толпа, и теперь уже половина паба подпевала.

Хлоп-хлоп, давай, папашка!

В кувшине есть виски.

Я решил дать ему поговорить ещё пару минут под этот шум. Потом скажу, что замолвлю за него словечко перед старейшинами, заберу деньги, заберу свою девочку и свалю отсюда к чёрту.

Британец наклонился ближе и заорал:

— Но теперь они готовы договариваться.

Он снова хлебнул из пинты, а его глаза, такие же холодные и ненавидящие, как мои, метнулись к входной двери.

Я поднял взгляд как раз в тот момент, когда в паб вошли два громилы, сложенные как кирпичные стены и раза в два толще. Они кивнули Лиаму, но одеты были не как он. Эти твари были в спортивных костюмах и с золотыми цепями — неофициальная форма рядового бойца Братвы.

— Потому что теперь у нас есть кое-что, что им нужно.

Мир вокруг перешёл в замедленную съёмку, когда я понял, что происходит.

Лиам не пытался договориться с Братством. Он уже договорился с русскими.

А я был его грёбаной разменной монетой.

Хлоп-хлоп, давай, папашка!

В кувшине есть виски.

Мой взгляд метнулся от двери к бару. За хлопающей, поющей, плотной массой тел я едва различал Дарби, но как только наши глаза встретились, она поднялась и направилась к туалетам.

— Ни хрена, — хмыкнул британец, щёлкнув пальцами одному из громил и ткнув в сторону Дарби, исчезающей в коридоре рядом с баром. — Ты привёл с собой даму. Как мило.

Одного короткого кивка хватило, чтобы русский последовал за ней.

Адская ярость поглотила меня целиком. Я чувствовал, будто меня заживо сжигают, и в каком-то смысле так и было. Пока самодовольный ублюдок рядом со мной ухмылялся, выглядывая из-за стакана «Гиннесса», человечность, которую я так недавно вновь обрёл, сгорела дотла.

Келлен превратился в тлеющую кучу пепла, и на его месте оказался Дьявол.

— А я-то думал, ты будешь сопротивляться, — задумчиво протянул британец, покачав головой и допивая пиво.

Он с триумфом поставил пустую пинту на стол и повернулся ко мне. Закинув локоть на спинку кабинки, высокомерный мудак улыбнулся в бездушные глаза порождения Сатаны.

— А теперь веди себя хорошо, и я отпущу птичку. Но если устроишь сцену, то...

Остаток угрозы вытек из его раззявленного рта вместе со всей пинтой «Гиннесса», когда она хлынула из вспоротого живота и залила идеально сшитые брюки.

Хлоп-хлоп, давай, папашка!

В кувшине есть виски.

Паб был забит до отказа, люди полностью перекрыли обзор русскому, пока я положил руку Лиаму на плечо, развернул его к себе, выдернул клинок из его брюха и всадил прямо в сердце.

Прямо через его грёбаный платочек.

Я аккуратно уложил его голову на стол, будто он просто отключился, закинул сумку на плечо и выскользнул из кабинки. Нож уже лежал в ладони, когда я огибал толпу, и, проходя мимо русского у двери, я дождался, пока он меня заметит, и сорвался с места к туалетам.

Первый громила стоял у женской уборной. У него не было ни единого шанса. Я вцепился в его дурацкую блестящую куртку и одновременно всадил клинок ему в живот. Он взревел, когда я втолкнул его в мужской туалет, а его мясистые лапы сомкнулись на моей шее. Адреналин взорвался в венах, когда он нащупал цель и сдавил трахею, но я должен был пробиться сквозь панику. Должен был оставаться в сознании, пока он сжимал мое горло. Должен был быть начеку, даже когда в глазах темнело.

Я снова и снова полосовал его, каждый раз находя плоть, но этого ублюдка могла остановить только пуля. Я уже потянулся к поясу за пистолетом, когда дверь распахнулась и кто-то выкрикнул что-то по-русски. Даже сквозь рёв толпы я услышал отчётливый щелчок взводимого затвора, и, теряя последние крохи сознания, наклонился вправо.

Моё падающее тело провернуло ублюдка как раз в тот момент, когда его напарник нажал на спуск. Я одновременно услышал шипение пули, вылетевшей через глушитель, влажный хруст плоти и костей и взрыв штукатурки, когда снаряд пробил стену.

Руки на моей шее мгновенно разжались, когда больше ста килограммов мёртвого веса рухнули на меня. Нож с лязгом упал на пол, а я ухватился за край раковины, жадно хватая воздух. В ту секунду, когда кислород хлынул в кровь, всё тело словно наполнилось чистой, неразбавленной жизнью.

Раздались новые выкрики по-русски. Ещё один щелчок.

Но теперь мои лёгкие были полны, а разум ясен.

Резко оттолкнувшись от раковины, я швырнул массивный труп, лежавший на мне, в противоположную сторону. Я развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как расширяются глаза стрелка, когда тело его напарника врезается в него. Он пошатнулся, ударился о стену, и в тот миг, когда пистолет звякнул о плитку, мы одновременно рванули к нему.

Я был дальше.

Но у него в руках был мёртвый русский.

Тело грохнулось на пол, мои пальцы сомкнулись на рукояти и тут же его товарищ навалился на меня. Он схватил пистолет за ствол, не дав мне развернуть его, и попытался вырвать оружие. Он врезал мне коленом в рёбра, выкручивая ствол, но, когда начал по одному отжимать мои пальцы, я сорвался.

Уперев ботинок ему в грудь, я отшвырнул его, перекатился на спину и начал стрелять вверх, пока магазин не опустел. Пуля за пулей рвали грудь, живот, отвратительное лицо. Я содрогался и давил на спуск снова и снова, пока затвор не начал сухо щёлкать. Пока его образ не растворился в море крови и возмездия. Пока единственным звуком не стало бешеное биение моего сердца и пьяный хор «Finnegan's Wake», доносящийся из-за двери.

Руки дрожали, когда я мыл их в раковине. Всё вокруг было в крови. Я видел только кровь. Я чувствовал только кровь. Кровь стекала в слив, пока я мыл нож и прятал его обратно в ботинок. Кровь была размазана по моему лицу, как веснушки Дарби. Кровь вытекала из тел на кафельном полу, переплетаясь в швах плитки и стекая геометрическими узорами к моим ногам.

Но единственное, что мой разум был способен осознать, это лужа кровь, в которой я очнулся, после того как отец Генри выломал мои пальцы из того чёртового балясина и забил меня им до потери сознания.

Я мог бы подобрать сумку и выйти из комнаты.

Но мой разум был заперт в чердаке без окон в Гленшире.

Глава 25

Дарби

Я не знаю, сколько времени просидела на полу, привалившись спиной к двери, но казалось целую вечность.

Я металась по комнате, ждала, когда Келлен придёт за мной, сходила с ума от тревоги из-за того, что может происходить снаружи, когда пуля пробила стену над раковиной и застряла в потолке. Я рухнула на пол, закрыв голову руками, и там и осталась. Ждать. Паниковать. Смотреть, как пыль от штукатурки из пулевых отверстий осыпается вниз, будто снег.

Секунды тянулись как часы. Одна застольная песня сменялась другой. И чем дольше я ждала, тем хуже мне становилось. Я даже молилась, чтобы через стену снова полетели пули — потому что пули означали, что кто-то ещё жив и может стрелять.

Сердце болезненно дёрнулось, когда дверь за моей спиной задрожала.

Бам! Бам! Бам!

— Дарби! Пора уходить!

Я выдохнула — и этот выдох сорвался в истеричный, отчаянный, облегчённый смех, когда я поднялась на ноги.

Он в порядке. Келлен в порядке.

В ту же секунду, как я отперла дверь, сильная рука с тремя веснушками на одном пальце влетела внутрь и выдернула меня наружу.

Келлен даже не посмотрел на меня, таща сквозь море поющих, хлопающих, топающих тел.

Однажды утром Тим был изрядно пьян,

Голова у него была тяжёлая, аж трясло всего,

Он свалился с лестницы и проломил себе череп,

И понесли его тело домой — оплакивать покойника.

Мы вырвались через выход, и ночной воздух был холодным и свежим. Хор быстро остался позади, когда Келлен сорвался на бег. Он тащил меня за руку по тротуару, через мост, на другую сторону реки Лиффи. Свободной рукой он придерживал ремень дорожной сумки, перекинутой через грудь, и моё сердце болезненно ухнуло, когда я поняла, что она по-прежнему такая же полная и тяжёлая.