Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

- Ли-и-за... - выдыхает она.

Слова корявые, едва узнаваемые, но это имя. Моё имя.

Я слышу, как Батянин за моей спиной шумно, прерывисто вздыхает, словно только что пережил второе рождение. Если мои догадки верны, то его волнение сейчас должно быть запредельным. Двадцать лет тишины, обследований, врачей, процедур, молчаливых взглядов в пустоту - и вдруг это. Одно короткое «Здра-а-а» и мое имя, сказанное женщиной, которую все давно записали в ряды тех, кто никогда больше не заговорит.

- Да, это я, - улыбаюсь я ей, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, горячие слезы. - И я очень рада, что мы наконец познакомились.

Она не отвечает больше словами - силы, видимо, на этом иссякли, - но едва заметно кивает. А потом её взгляд прилипает к Павлику... и на ее бледных сухих губах появляется слабая улыбка.

В этот момент я понимаю: никакие лекарства не заменят того, что сейчас происходит.

Потому что это не медицина.

Это жизнь, которая ворвалась в этот застывший замок вместе с запахом Машкиных блинчиков и детской непосредственностью. И чудо только что случилось не в операционной, а прямо здесь, за обычным обеденным столом.

- Мам... - голос Андрея звучит так низко и надломленно, что я едва узнаю в нем своего невозмутимого босса.

Он делает шаг к ней, накрывает её ладонь своей огромной рукой, и я вижу, как Елена Сергеевна на мгновение прикрывает глаза, принимая это тепло.

А я сижу, боясь пошевелиться, и думаю о том, что моя семья, кажется, только что не просто забрела в чужой замок, а случайно взломала код от самого главного сейфа в этой семье.

Глава 33. Веселый завтрак

Пока Машка, явно окрыленная оказанным доверием, суетится у стола, расставляя тарелки с блинчиками и подливая чай, напряжение в столовой понемногу спадает. Дети, для которых любая пауза длиннее минуты - это скука, быстро возвращаются к своим делам. Павлик с энтузиазмом макает блин в вишневое варенье, умудряясь перемазать обе щеки, а Женька с умным видом рассуждает о том, что роботу нужно перепрограммировать блок управления.

Я же не могу оторвать взгляда от Елены Сергеевны.

Она сидит за столом в своем высокотехнологичном кресле, и, хотя ноги её надежно укрыты пледом, верхняя часть тела вполне подвижна. Её руки, худые, с проступающими венами, но с аккуратным маникюром, вполне уверенно справляются со столовыми приборами. Она берет чашку, делает глоток, отставляет её на блюдце. Движения немного механические, заученные, словно она выполняет программу, написанную для неё врачами-реабилитологами. Но её глаза живут совершенно отдельной жизнью.

Батянин и его тетя, видимо, за столько лет привыкли к её состоянию. Для них она - любимый человек, которого нужно беречь, лечить и оберегать от лишних волнений. Но я, как мать, привыкшая считывать микроэмоции своих детей еще до того, как они успеют открыть рот, вижу то, что ускользает от их привычного взгляда.

Елена Сергеевна не просто смотрит на моих мальчишек. Она впитывает их.

Когда Павлик громко хохочет, уронив каплю варенья на стол, я замечаю, как пальцы женщины на подлокотнике вздрагивают, словно она рефлекторно хочет потянуться к нему, вытереть щеку, погладить по непослушным вихрам. В её глазах нет усталости больного человека, там плещется острый, голодный интерес к этой неконтролируемо-шумной детской буре, ворвавшейся в её стерильный мир. Она заперта в тишине своего диагноза, но её эмоции бьются о стенки этой невидимой клетки.

Пока я размышляю о ее состоянии, в коридоре раздается цоканье коготков по дорогому паркету, и в столовую на крейсерской скорости влетает Капитан Хвост. Наш помоечный герой, ныне обладатель шикарного пушистого пуза, тормозит на повороте, оглядывается и, безошибочно выбрав самую интересную для себя цель, направляется прямиком к инвалидному креслу.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, котенок запрыгивает прямо на колени Елене Сергеевне.

- Хвост, нельзя! - ахаю я, подаваясь вперед.

Батянин реагирует с молниеносностью хищника.

- Я уберу его, - жестко бросает он, протягивая свои руки, чтобы снять животное. Он явно опасается, что кот доставит матери дискомфорт, поцарапает или испугает её.

Но я вдруг замечаю, что Елена Сергеевна вовсе не против моего кота, а наоборот.

Она замерла, опустив взгляд на серый мурчащий комок у себя на коленях, а Капитан Хвост, совершенно не смущаясь, топчется на ее пледе, устраиваясь поудобнее, и тыкается мокрым носом прямо в её ладонь, лежащую на подлокотнике. А затем начинает тарахтеть так громко, что этот звук, кажется, заполняет всю столовую, перекрывая даже болтовню Павлика.

- Андрей, стой. Подожди, - я импульсивно перехватываю запястье Батянина.

Он непонимающе смотрит на меня, но я лишь мотаю головой и киваю в сторону его матери.

Медленно, очень медленно, пальцы Елены Сергеевны разжимаются. Её рука ложится на пушистую спину кота, неуверенно зарываясь в мягкую шерсть. И уголки её губ снова ползут вверх в слабой, но абсолютно искренней попытке улыбнуться. А из горла вырвался тихий, мягкий звук - не слово, но явное, осмысленное согласие. Мурчание в ответ на мурчание.

Батянин, застывший с протянутыми к матери руками, медленно опускает их. Он смотрит на нее так, словно видит её впервые. Мышцы на его скулах напрягаются.

Завтрак продолжается, но воздух в столовой словно теряет свою свинцовую тяжесть. Напряжение, годами висевшее в этом доме, вдруг оседает, уступая место какой-то хрупкой звенящей легкости. Мы едим, перебрасываемся короткими бытовыми фразами, но то и дело переглядываемся. Батянин ест на почти что автомате, и его взгляд постоянно возвращается к матери.

Машка, умница моя, мгновенно считывает ситуацию. Понимая, что хозяину дома нужно переварить этот момент без лишнего шума и суеты, она решительно отодвигает пустую тарелку и хлопает в ладоши, собирая вокруг себя моих сорванцов.

- Так, банда, кто обещал показать мне, как этот ваш новый трансформер стреляет лазерами? - бодро командует она, украдкой подмигивая мне. - А ну марш в игровую, пока я не передумала и не заставила вас мыть посуду!

Дети с радостным визгом срываются с мест и уносятся в коридор. Машка торопливо семенит за ними, аккуратно и плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

В огромной столовой сразу становится тихо. Мы остаемся втроем. Точнее, вчетвером, если считать наглого Капитана Хвоста.

Елена Сергеевна сидит в своем кресле у стола, и сейчас она выглядит совершенно иначе. В ней больше нет пугающей, запертой статичности больного человека. Её худая бледная рука медленно, с явным физическим усилием, но методично оглаживает серую шерсть спящего кота. На её лице застыло выражение глубокого, почти забытого умиротворения. Она крошечными глотками пьет свой чай с бергамотом, совершенно не обращая на нас с Андреем внимания, полностью погруженная в это простое тактильное удовольствие от живого тепла на своих коленях.

Я смотрю на эту картину, и в голове окончательно оформляется одна очень ясная, практичная мысль. Поднимаюсь со своего стула, подхожу к Андрею со спины и тихонько, чтобы не напугать и не отвлечь его мать, кладу ладонь ему на плечо и сразу чувствую, как под тонкой тканью рубашки напряжены его твердые мышцы.

На мое прикосновение он реагирует мгновенно - поднимает ладонь и накрывает мою руку, крепко сжимая пальцы. В этом жесте сейчас столько потребности в опоре, что у меня щемит сердце.

Я слегка сжимаю его плечо и наклоняюсь к самому уху.

- Отойдем на пару минут, - шепчу едва слышно, чтобы звук не разлетелся по гулкой комнате, и кивком указываю в сторону огромного панорамного окна в другом конце столовой. - Мне нужно кое-что сказать, пока она занята.

Не отпуская моей руки, Батянин поднимается из-за стола. Мы бесшумно отходим к панорамному окну, за которым серое утреннее небо обещает очередной пасмурный день. Отсюда, с противоположного конца столовой, нам отлично видна Елена Сергеевна, которая даже не заметила нашего перемещения, полностью поглощенная любованием мурчащего Капитана Хвоста.