Скрипка. Я не буду второй (СИ) - Хеппи Катя

— Что? — через минуту вскидывает руки Пантера, и я непроизвольно отскакиваю от него.

Но тут же замираю под заинтересованным взглядом женщины, которым она обводит нас с Даном.

— Да, ничего-ничего, Богдаша! Я просто радуюсь, что ты снова улыбаешься… Спасибо тебе, Анюта…

Тётя Галя подходит и обнимает одновременно меня и Дана, а я замечаю в её ресницах повисшую слезинку. Не знаю или, точнее, уже не помню, как реагировать на такое проявление любви, поэтому просто обнимаю растрогавшуюся женщину в ответ.

— Ну, не выдумывай, я часто улыбаюсь… — чеканит Пантера, стирая слезы с пожилого лица.

— Ох, мой мальчик, сейчас ты улыбаешься душой. Это видно в твоих глазах. Они так ярко светятся, — женщина несколько раз моргает, чтобы прогнать непрошеные слезы, а потом продолжает: — Хоть ты полностью унаследовал внешность и характер отца, но в тебе есть кое-что от матери. Рая не могла скрывать своего отношения к людям. Все новые знакомые приходили в ее жизнь с характеристикой “хороший человек”, но если случалось так, что хоть один раз они вели себя не соответствующе этой характеристике, то уже навсегда теряли ее расположение. По тому, как твоя мама относилась к людям, было понятно, какой человек перед ней. Поэтому видя, как ты сейчас относишься к Анюте, я понимаю, что она хороший человек.

— Она очень хороший человек, тетя… — парень упирается подбородком о мою макушку и крепко прижимает меня спиной к своей мускулистой груди, давая понять, что он со мной, он уверен во мне, он моя защита и поддержка.

Все мои глупые комплексы отступают. Здесь и сейчас я не причина всех бед и несчастий, я “хороший человек”. И от этого становится так тепло и пьяняще, словно меня до краев наполнили алкогольным пуншем, в который добавили щедрую щепотку любви.

— Так, дети, самое время кормить вас… — активизируется женщина, снова возвращаясь к своим пакетам. — Так здесь у нас яйца, а в том пакете грудинка. Анют, ставь сковородку разогреваться на плиту… — раздает указания тетя Галя, а я лишь многозначительно пялюсь на появляющиеся на столе продукты, не понимая, что должна делать.

— Дан… — ворчу я, подталкивая парня к кухне. — Помоги мне. Я не знаю, где и что лежит…

— Ой, Анют, он тоже не знает, — посмеивается женщина. — Умеет только на этой своей балалайке тренькать.

Но замечая сведенные брови Пантеры, тетя тут же добавляет:

— Но мне очень нравится это его треньканье. Богдаша — гордость всего нашего рода. Наш соловей!

— Тетя, ты перебарщиваешь, — смущается Чернов, но женщина лишь посылает ему неловкую улыбку и продолжает:

— Рая, когда еще была беременная, начитавшись каких-то умных книг, приказала Пете купить ей плеер и диски, чтобы она могла в любом месте: на пастбище, в коровнике или в огороде — включать музыку ребеночку, который все слышит даже в утробе. Только вот продавщица, увидев грозного серьезного мужчину, продала ему диски вовсе не с детскими песенками. От громыхания той музыки куры переставали нестись. Но на Богдашу эта музыка действовала успокаивающе.

— Родители укладывали меня спать под Эминема, а в четыре я зачитывал Баста “Мама”, - втянулся в разговор Дан. — Из каждой поездки в город мне привозили новый диск, а на каждый день рождения дарили новый плеер, потому что старый не выдерживал год ежедневной работы. К десяти годам я сам освоил ноты и гитару и очень хотел учиться музыке дальше. Папа тогда сказал: “Если сам сможешь поступить в гимназию, то так тому и быть — учись, а если нет, то хватит отлынивать от дел по хозяйству, займешься фермой.” Я без проблем поступил, и мы переехали жить в город. А там уже я вступил в “Dangerous” и понеслось.

Тёплый душевный разговор.

Многочисленные яркие фото в тяжелом семейном фотоальбоме.

Аромат жареных яиц и свежезаваренного чая с полевых травок.

Уютная семейная обстановка.

И мне больше не кажется, что я лишняя в этом доме.

“Анют- анют” каждые две минуты щебечет женщина, а я в её голосе слышу маму.

“Анют” — так звали счастливого ребёнка.

А потом появилась “Анна”, и это имя уже значило лишь, приглашение на очередной разговор, после которого обязательно текли слезы и саднила щека.

Я уже не ждала возвращения “Анюты”, поэтому в лицее представлялась всем Энн. Это имя было не такое родное как Анюта, но и не такое безликое как Анна. Энн искала любовь, но больше не верила в неё так сильно как Анюта, но все же хотела чувствовать, в отличие от окаменевшей Анны.

И вот меня снова называют Анютой, кормят праздничным пирогом и обнимают на прощание с просьбой приехать ещё.

Обычно меня просили не отсвечивать.

Сдавшись эмоциям, слезинки текут одна за одной.

Ведь сейчас я не одна. У меня есть Дан, его тётя, Тоша, Мия и Ви, даже, наверное, Пума, и, конечно, Сеня и его родители. У меня есть дом, где меня ждут. Пусть он старый, как у тёти Любы и Сени, или в лесной глуши, как у Чернова, но он есть.

— Энн, ты чего? — взволнованно спрашивает Пантера, когда возвращается, проводив свою гостью.

— Я просто счастлива до слез… — бормочу я, не давая выхода своим психологическим травмам.

— Я знаю, что сделает тебя ещё счастливее… — очень загадочно тянет Пантера.

Подхватывает меня на руки и усаживает на колени. А затем, не сводя с меня глаз, прижимает к себе и начинает укачивать.

— Моя маленькая Энн снова решила довести меня до бешенства, — цедит Дан, когда я прячу все ещё текущие слезы в его футболку. — Если ты хочешь поговорить, шмыгни носом один раз. Если хватит поцелуя, чтобы успокоить тебя, шмыгай два раза.

— Ты fool, Чернов, — выпаливаю я, понимая, что совсем не хочу говорить. Мне слишком хорошо и комфортно в объятиях своего парня и совсем не хочется вывалить все то, что испортит этот момент.

Я предпочитаю забыть прошлое. Отказаться от отца, как он этого и хотел, но при этом обзавестись ощущением семьи и любви.

— Скрипка, в моей голове уже как минимум сотня способов, как успокоить тебя…

— И все горизонтальные?

Глаза парня скептически сужаются, и грудь несколько раз дёргается от нервного вдоха.

— Ты издеваешься надо мной? — шипит парень приближая ко мне свое лицо, а потом поясняет. — Энн, мы одни, и я могу не удержаться, если ты так будешь на меня смотреть…

— Как так? — хочется спросить, но зачем, если я и сама знаю ответ. А точнее чувствую его покалыванием на губах.

— Мне нужен поцелуй, — вот о чем просит мой взгляд.

— А если не удержусь я? — смущенно хихикаю я.

— Это будет лучшим подарком на мой день рождения…

Глава 48

Ann

Мне никак не утихомирить то, что творится внутри меня. Потому что я точно не понимаю, что это.

Наверное, это страсть и возбуждение, которое как стихийное бедствие распространяется по телу мощнее и мощнее с каждым поцелуем.

— Дан… Богдан! Можно я буду так тебя называть? — увожу разговор в другую сторону, потому что меня пугает скорость, с которой мы с Черновым отдаем себя друг другу. Дан согласно кивает, таким образом, отвечая на мой вопрос. — Богдан, что ты хотел, чтобы я тебе подарила, если бы я знала о твоем дне рождения заранее.

— Ты решила окончательно добить остатки моего самообладания, Скрипка? — с соблазнительной хрипотцой в голосе рычит парень. — Что я могу хотеть, если ты рядом?

Дан сжимает меня в объятиях, утыкаясь носом в шею. Тянет воздух, обжигая мою кожу своим дыханием, а потом сладко мурлычет:

— Энн, я хочу только тебя…

Ох…

Прикрываю глаза, и легонько наклоняю голову, давая парню возможность коснуться меня губами, а потом и вовсе проложить невесомую дорожку из поцелуев, достигая губ. Робею от такой нежности, несвойственной Чернову. Мне привычнее, когда Дан ведет себя как настоящий хищник.

Поэтому я без угрызений совести дергаю его за усы, дразня.

— Богдан, а если я хочу подарить тебе что-то другое. Чему бы ты обрадовался?

Губы парня срываются с моей кожи и он изучающе всматривается в выражение моего лица.