Бывший - все сложно (СИ) - Тимофеева Ольга Вячеславовна

Боря сделал щенку небольшой домик.

– Мам, а почему у него глаза закрыты.

– Он пока не видит, Борь. Но скоро глаза откроются и все увидит.

За ухом и на шее у сына замечаю грязь.

– Никит, у тебя можно в душ сходить?

– Конечно, там в шкафчике внизу полотенца.

Из меня чуть не вырывается, что я знаю. Но вовремя прикусываю язык. За вечер уже весь его искусала.

– Борь, давай в душ, – говорю. – Без споров и объяснений.

– Хорошо! Иду, мам, – быстро так соглашается, – присмотри за Самсоном, – он добивает последней фразой.

И я, как на автомате, поднимаю глаза на Никиту.

– И погладь его, чтобы не дрожал.

– Я весь дрожу, – шепчет мне, чтобы Боря не услышал.

– Грей его, – киваю на щенка, – пойду Борю помою.

Минут через десять стучит к нам.

– Заходи, цео. Он как халат ему.

– Давай, я его отнесу, – протискивается мимо меня.

Я и ответить не успеваю, как он подхватывает Борю на руки и забирает.

– Ты пойдешь в душ? – кивает мне.

Смотрю дверь, замок есть, тогда можно идти.

– Пойду, я быстро.

– Я тогда чайник поставлю, – выходит. – Я нашел подходящую коробку, – рассказывает Боре, – постелил туда пеленку и положил уже грелку, чтобы Самсону не было холодно.

– А можно я тут чуть-чуть посижу с ним.

– Давай.

Я щелкаю замком, раздеваюсь и быстро принимаю душ. Как та “возможная девушка”, которую он вот так бы тоже заманил на ночевку. Моюсь, как она, его шампунем. Нет щетки зубной, ну… это его проблемы, что у меня нет щетки.

Моюсь и осматриваюсь.

В общем, вполне тут можно ночевать, если залетел случайно.

И от этого неприятно.

Выключаю воду, вытираюсь полотенцем, как Ник стучит ко мне.

– Занято.

Зачем-то говорю. Это же ясно и так.

– Я скоро.

Дергает ручку двери и открывает ее.

– Ааа… я…. а … замок?

– Он так, для видимости. Я один, мне тут нечего скрывать.

Ведет по мне взглядом, я только успеваю прикрыться.

– Самсонов, выйди!

– Я тебе футболку чистую принес и свой халат.

Заходит внутрь и прикрывает за собой дверь.

У меня сбивается дыхание от момента. Вот так рядом. И будто лет этих всех не было. Обнять можно, уткнуться ему в шею и отпустить все, но я не могу. Переступить эту черту не могу.

– Спасибо, можешь идти, – прикрываюсь полотенцем.

– Вот женских трусиков у меня нет, не держу.

– Зачем мне эти подробности? Держи ты, кого хочешь.

– Кого хочешь, не хочу, – понижает голос , – тебя хочу.

И выходит, оставляя одну.

Мне уже хочется сбежать. Или нет.

Или как в палатке?

Нет. Вот я знала, что это плохая идея оставаться тут.

Выходя из душа, застываю на пороге. В гостиной полумрак, только торшер в углу и полоска света с кухни. Боря растянулся на диване со щенком на груди.

– Уснул?

– Да, я пока не переносил без тебя.

– Мы тут с ним ляжем.

– Это я себе постелил.

– Не надо его дергать, устал.

– Посидим еще?

– Я спать лучше.

– Еще девять вечера, Кир. Все равно не уснешь.

Не усну.

– Я тоже в душ сбегаю, мне надо две минуты.

Сажусь за стол. Там уже две кружки с чаем. По запаху лимон, мята, на столе открытая банка с медом.

За окном моросит дождь, капли шуршат по подоконнику. С кухни видно, как в гостиной мерцает торшер, как дышит грудная клетка у сына, как шевелится ухо у крошечного пса.

Как себя с Никитой вести? О чем говорить? Когда Боря рядом – это одно, когда его нет, то шкала интимности подскакивает к верхней отметке.

– Может, это, конечно, детский порыв, – Никита выходит из душа, – в домашних спортивных брюках, свободной черной футболке, – Но Боря прям загорелся этой собакой.

Подходит ко мне и садится на стул напротив.

– Да у него все порыв, неделю интересно, потом нет.

– Так то, предметы, бездушные и безликие. А тут живое существо, его если полюбишь, то навсегда.

Ник время от времени глядит на телефон – будильник, и снова на коробку.

– Ты дал объявление куда-нибудь или нашел адрес приюта, куда пристроить собаку.

– Может, ты все-таки подумаешь?

– Я уже подумала. Бери ты, если хочешь.

– Я бы взял тебя и Борю со щенком.

– Перестань, Никит.

Скользит пальцами по столу и нащупывает мои.

Опускаю глаза.

Нежно, не спеша, гладит подушечки моих пальцев.

– …Прости меня, Кир.

Голос такой глухой у него, зыбкий, неровный.

– Нельзя переписать прошлое, исправить его, забыть.

Переплетает наши пальцы.

– Я тебя люблю. И Борю люблю.

Сглатываю садняющую горечь.

– Мы когда первый раз с тобой встретились, в саду там, когда Боря застрял… – я все также глядя на наши руки, как будто под его гипноз могу попасть, – ты сказал, помнишь что? – поднимаю глаза.

Молчит.

– Ты сказал, что я для тебя умерла пять лет назад, когда предала? И там не было в голосе, что ты любил и страдал по мне пять лет. Не носил цветы на могилу, как я. А теперь любишь?

Он забирает свою руку. Складывает ладони и растирает их.

– Хочешь, чтобы я тебе душу вывернул?

– Понять тебя хочу.

Глава 48. Сложно об откровенном

– Я знал, что не могу иметь детей. Моя любимая девушка была беременна от моего друга, который это подтвердил. Это был не просто удар, это была ампутация. Всего сразу. Надежд, мечты, планов. Проще было уехать и разом все вычеркнуть.

Вычеркнуть... Вот так легко, как ручкой по листу. А я потом рвала этот лист каждый день в себе, склеивала снова, страдала и ждала, и все равно он был скомканный.

– Иначе я не справился бы. Ты во мне жила слишком сильно. Я просыпался и засыпал с тобой. Каждый запах, каждая вещь в доме была про тебя. Я переехал оттуда. Легче было думать, что тебя нет. Что ты умерла. Тогда хоть тишина внутри.

Тишина. А у меня все эти годы – шум. Его голос постоянно в голове, его руки по коже. Я как больная ходила и обнимала себя, представляя, что это он.

– Потом, когда случилось то происшествие и Олег приезжал, он сказал: вы вместе и воспитываете сына. Тогда ты для меня окончательно умерла.

Поднимает темные уставшие глаза.

– Тогда на вызове, я знал, что у тебя семья, ребенок, ты с другим. Поэтому да, прости, я наговорил всего, потому что злость легче, чем боль. Когда злишься – дышишь. А когда признаешь, что все еще любишь, а рядом пусто… – переплетает пальцы, – это ломает.

– Ты даже не представляешь, что это такое, какого это. Похоронить человека, оплакивать его, страдать, а он… он просто где-то спрятался.

– Спрятался, но не от страха, а чтобы не мешать тебе быть счастливой.

– Только я не была счастлива.

– Но мне четко сказали, что была. Да я и сам видел, когда приезжал.

Лучше бы он сказал, что забыл давно. Лучше бы не признавался ни в чем. Потому что теперь я не знаю, как относиться к его словам. Как их проверять? Как им верить? Или не верить?

– Я все испортил. Знаю, – тянет руку и касается кончиками моих пальцев. – Мы обязаны просто попробовать еще раз.

– Обязаны? Кому?

– Нашему сыну.

Сердце будто в такт его словам начинает ускоряться.

– Ты тест еще не сделал, не проверил, что твой, – припоминаю с чего все началось.

– Я не буду его делать, – машет головой, – я знаю, что Борька мой.

Не будет?

– Я хочу, чтобы Боря знал, что у него есть отец, который за него в огонь пойдет, во всех смыслах. Прошлое не перепишешь. Но у нас еще есть будущее, которое можем написать так, как нам хочется.

Переплетает наши пальцы.

У меня внутри столько страха, что это снова окажется миражом. Что снова оттолкнет. Что снова послушает кого-то, не поверит.

Тянет мою ладонь к себе, через стол. Прижимает к колючей теплой щеке.

– Ты для меня никогда не умирала, Кир, – шепчет. – Просто думать так было проще.

Целует тыльную сторону ладошки.