Прости, если сможешь (СИ) - Гойгель Юлия

— Может, сегодня молодой человек нашу красавицу обслужит?

Это входит в её обязанности. Но даже в платных палатах персонала не хватает. К тому же сейчас сезон вирусных инфекций, и многие болеют. Санитарка одна на все палаты.

— Обслужу, — слегка теряется мужчина. Когда женщина выходит, смотрит на меня. — А что нужно делать? Поставить тарелки тебе на кровать?

— Покормить, — признаюсь я.

Я ненавижу это слово. Ненавижу, что оно стало частью моей жизни. Что я больше не могу сделать самое простое — поднести ложку ко рту. Но я признаюсь, потому что скрывать нет смысла. Потому что спрятаться в домике больше не получится.

Достаю из-под одеяла руки, которые стараюсь прятать в его присутствии. Они дрожат даже в спокойном состоянии. Сначала я думала, что это от слабости. Но мне объяснили, что это нервное. Мозг посылает сигнал, а тело не слушается. Мои пальцы больше не мои. Они живут своей собственной, неуклюжей, бесполезной жизнью.

— Подай мне, пожалуйста, ложку. Пустую.

Яр подаёт. Я смотрю на неё, заставляя себя сосредоточиться. Мне нужно просто сжать её в руке и поднести ко рту. Я делала это тысячу раз в день до аварии. Я делала это, когда кормила сына.

Я не могу сделать это сейчас.

Когда я пытаюсь сосредоточиться, чтобы её сжать и поднести ко рту, пальцы начинают трястись. Становится понятно, что я разолью всё содержимое. От напряжения усиливается головная боль, а в глазах появляется знакомый туман. Роняю ложку на одеяло и откидываюсь на подушки, стараясь не разреветься.

Я чувствую, как слёзы жгут глаза изнутри. Они не текут, нет. Они просто стоят там, готовые хлынуть в любой момент. Сглатываю, сжимаю челюсть. Не сейчас. Только не сейчас. Не при нём. Я не буду реветь при этом человеке.

Он — не Андрей! Не поймёт и не утешит. Убедится в моей полной никчёмности и решит, что нужно скорее избавиться.

Я была не нужна ему красивой и здоровой. Сейчас не нужна втройне.

Вздрагиваю, когда мужская рука накрывает мои ладони. Тёплая. Большая. Яр сжимает мои дрожащие пальцы, и на секунду мне кажется, что тремор утихает. Но это только иллюзия. Как только он уберёт руку, они снова начнут трястись.

— Аля, только не расстраивайся. Для тебя это очень вредно. Врачи говорили, но…

— Ты не думал, как это выглядит в реальности, — заканчиваю я, пока он подбирает правильные слова.

«Ты думал, что я просто больна. Что я поправлюсь. Что я снова стану прежней. Но ты не представлял, как это выглядит, когда женщина, которую ты когда-то держал в руках, не может удержать ложку», — заканчиваю про себя.

— Да, — признаётся брат мужа.

— Яр… Нужно поговорить.

— Нужно, — соглашается он. — Но не сейчас. Сейчас нужно успокоиться и поесть.

— Тебе необязательно со мной возиться. Можно позвать медсестру. Во время обеда они тоже помогают, — советую я.

Я говорю это не потому, что хочу его прогнать. Я говорю это, потому что мне стыдно. Потому что я не хочу, чтобы он видел меня такой. Потому что если он будет кормить меня, как ребёнка, я упаду в его глазах так низко, что оттуда уже никогда не выбраться.

— Аля, мне несложно. Давай обедать.

Яр берёт тарелку с супом в руки и начинает кормить меня. Не торопится. Ждёт пока я всё тщательно пережую.

— Я не подумал об этом, — признаётся. — Как тебя здесь кормят? Можно ведь из дома привозить. Женщина, которая у тебя работает, очень вкусно готовит. Я предложу ей отдельную плату, чтобы она привозила еду тебе. Я видел, что она приезжает на своей машине.

— Ничего не нужно, Яр. Мне хватает. К тому же у меня диета. Нельзя острое, солёное и так далее. Я то, что дают, не съедаю.

Я говорю это, а сама думаю: «Он пытается решить проблему. Он всегда пытается решить. Но есть проблемы, которые нельзя решить деньгами. Можно нанять повара, можно купить еду, но нельзя вернуть то, что я потеряла».

Несмотря на то, что он меня кормит, еда отнимает все силы. Откидываюсь на подушку, прикрывая глаза.

— А попить?

— Позже, — отказываюсь, хотя пить хочется. Пить хочется ужасно. Горло пересохло, и каждое слово даётся с трудом. Но я не хочу снова просить его о помощи. Не хочу, чтобы он видел, как я дрожу, когда пытаюсь удержать стакан. — Мне нужно отдохнуть.

Чувствую, что пересаживается на кровать. Подносит к губам стакан, а второй рукой осторожно приподнимает голову. Тёплая вода касается губ, и я делаю глоток, чувствуя, как влага разливается по горлу.

— Пей, Аля, не торопись. Я никуда не спешу.

Я пью. И ненавижу себя за то, что даже это я не могу сделать сама. Что мне нужен кто-то, кто будет держать меня за голову, чтобы я не захлебнулась.

Затем повисает неловкое молчание. Из-под прикрытых ресниц вижу, что Яр, так и оставшись сидеть на кровати и решив, что я задремала, медленно скользит глазами по мне, словно видя в первый раз. Не рассматривает. Не раздевает. Он смотрит так, словно видит меня впервые.

Мои впалые щёки. Тёмные круги под глазами. Исхудавшие руки, которые лежат на одеяле, безвольные и беспомощные. Мои пальцы, которые всё ещё слегка подрагивают, даже в покое.

Он только сейчас понял.

Понял, что я не поправлюсь. Что лучшие врачи мира не дадут гарантий. Что я могу остаться такой навсегда. Беспомощной. Слепнущей. Дрожащей. Женщиной, которая не может удержать ложку и не может напиться без чужой помощи.

И лучше мне уже не станет.

Полностью закрываю глаза, чтобы Яр не видел, как по моим щекам катятся слёзы. Я слышу, как он вздыхает. Чувствую, как его рука ложится на мою голову, гладит по волосам. Он не говорит ни слова.

Потому что слов нет.

Глава 36. Свидетельство о браке

Глава 36. Свидетельство о браке

С этого времени Ярослав начинает приезжать к ужину. Кашу я пробую есть сама. Она не суп — по всей кровати не разольётся. Но мясное блюдо, даже если это мягкий пудинг, мне нужно разделить на части.

Мужчина стал мне привозить пирожные, печенья или другие вкусняшки. Сегодня это песочная корзиночка из нежного, тающего во рту теста, наполненная кремом. Я пробую держать её рукой, но сжимаю слишком сильно, и тесто крошится, оставляя на моих пальцах липкие следы.

Какая же я неуклюжая. Даже пирожное не могу удержать.

Я смотрю на свои дрожащие руки, испачканные кремом, и чувствую, как внутри поднимается волна стыда. Раньше я могла делать всё. Я пекла пироги, держала сына, обнимала мужа. А теперь я не могу даже съесть пирожное, не раздавив его в пальцах.

— Аля, ты устала. Просто наслаждайся, — мягко произносит мужчина, забирая пирожное и придерживая своими пальцами. — Кусай. Смелее. Или крем ложкой собрать?

Я чувствую, как от его близости по коже пробегают мурашки. Он сидит так близко, что я слышу его чуть учащённое дыхание, чувствую аромат его парфюма, смешанный с таким родным, знакомым запахом его тела.

— Нет, — слизываю языком сладкую шапочку и случайно касаюсь его пальцев. Чувствую тепло его тела, и во рту остаётся не только сладость крема, но и вкус его кожи. Неловко отстраняюсь. — Ничего, если укушу?

Он подносит пирожное к самому рту.

— Разве я хоть раз жаловался, когда ты кусала?

Воспоминание, вызванное его словами, накрывает меня с головой. Наши ночи. Я помню каждую, словно это было вчера. То, как он целовал, как трогал руками, как я билась под ним от наслаждения.

Снова касаюсь губами его пальцев, и на этот раз не случайно. Я хочу этого. Хочу чувствовать его. Хочу забыть, что он не мой. Хочу хотя бы на секунду представить, что он свободен, что я имею право на это.

Спешу отстраниться.

Но Яр чуть надавливает на мои губы, заставляя доесть до конца. Пирожное тает во рту, но я почти не чувствую вкуса. Всё моё внимание сосредоточено на его пальцах, на его близости, на том, как он смотрит на меня.

Чувствую, что вся испачкалась в креме. На губах, на подбородке, на щеке. Я хочу вытереться, но мужчина наклоняет голову и сцеловывает испачкавший меня крем. Я позволяю, не в силах сказать «нет». Только раз, всего раз, ещё раз коснуться его, почувствовать сладость не крема, а его поцелуев. Горячее дыхание обжигает, и я закрываю глаза, позволяя этому ощущению заполнить всё внутри.