Дочь друга. Порочная связь (СИ) - Кир Хелен

Рефлексирую, как незрелый пацан. Заторможенно тащу руку к галстуку, освобождаю ворот.

Красивая. Невероятная притягательная женщина. Она, как и прежде, отличается ото всех знакомых мне женщин своей естественностью, лоском и природной повадкой сокровенной сути. Не кокетничает, не играет. Алиса натуральная грация.

Как же долго я ее не видел. В сорок три года ощущаю зверский голод. Не в традиционном смысле, конечно же. Я как древний кровосос не могу глаз оторвать от жертвы. Жажда мучает с каждой минутой все больше и больше. Хочу касаться, хочу вкусить, хочу много чего.

Плевать что кто-то может не так расценить пристальное внимание.

Разве никчемная мелочь общественного любопытства сработает и заставит отступать? Никогда не зависел от чужой точки зрения и теперь не собираюсь.

Я бы сразу рванул, но вопрос в том, что будет чувствовать она в тот момент. Ее состояние как всегда дороже своих желаний.

Хочется наплевать на тормоза. Забыть, как стирал ее из памяти, как жег мосты по ее же просьбе. Алиса единственная, кто смог пробить брешь в сердце. Да и не брешью называть огромную дыру, что и поныне зияет в груди. Названия образовавшемуся отверстию нет. Наступила огненной шпилькой на сердце и пронзила его к чертовой матери. И теперь оно молотит и молотит, не успевает рану рубцевать.

— Надолго к нам? — Левицкий пожирает Алису взглядом. Еще немного и слюни пустит прямо в вырез платья.

— Время покажет, — сдержанно улыбается своре мужиков. — Прошу меня извинить.

Разворачивается и уходит на балкон. Издали наблюдаю, что он пуст. Не могу удержаться, направляюсь за ней сразу же. Алиса не успевает прикрыть двери, как я следом за ней вхожу. Плотно смыкаю створки и смотрю в глаза беглянки.

Воздух сгущается. Дышать становится труднее. Алиса бледнеет, обхватывает себя руками, будто защититься пытается.

— Глеб!

Выдыхает одними губами, на которые смотрю не отрываясь.

Вот она моя больная одержимость. Стоит предо мной. Растерянная и почти в предобморочном состоянии. Отвести взгляд нет сил. Буквально сжираю ее визуально, впитываю, под кожу загоняю.

Вся тоскливая спрятанная муть со дна души поднимается. Признавайся, Авдеев, время пришло. Плевать, что бортануть опять захочет. Главное здесь и сейчас.

Руки зудят, как коснуться хочу. Сжимаю крепче ладони в кулаки, за натертое до блеска кресало, как канатоходец за шест цепляюсь. Главное не оступиться, не упасть в пропасть.

— Не ожидала?

Голос садится, хрипнет. Сердце сейчас ребра проломит. Грохочет по всему телу, даже в глотке отдает. Горечь оседает на всех рецепторах, на вкус чувствую кислое и ржавое. Долбит в голове одно. Скучал по ней. Как же я скучал, один Бог знает.

— Нет, я думала ты за границей.

— Как видишь здесь, — встаю рядом, достаю привычную пачку сигарет. — Не возражаешь?

— Нет, — пожимает плечами. — Я не против.

— Как твои дела?

Она вздрагивает. Первый рефлекс — мгновенно прижать к себе и согреть, но вовремя останавливаюсь. Нельзя. Она не моя теперь. Пока не моя.

— Неплохо. Вот вернулась. Буду работать у папы в фирме.

— На личном? — внимательно слежу за ее реакцией.

Дергается, но молчит. Будто вопрос сильно задевает. Странная реакция и она меня радует. Ведь если бы кто-то был, то все звучало иначе. Хотя какая мне разница, есть кто-то или нет.

— У меня все более чем, Глеб Сергеевич. Интоксикацией любви не страдаю.

А вот сейчас открытый вызов. Что ж, принимаю.

— Даже так?

— Учитель хороший был.

— Правда, малыш?

Запретное слово вырывается неконтролируемо. Назад его уже не затолкать, не стереть. Оно резонирует в воздухе и оседает на ушные раковины нам обоим. И если я нахожу в себе силы быть внешне якобы безразличным, то Алису подрывает. Она вытягивается как струна и начинает дрожать. Ставит бокал на столик, пытается обойти, а я не могу ее отпустить.

Мне нужно знать.

Из моих рук не вырваться. Держу, пока бьется в кольце. Близость тела окатывает океаном проснувшихся чувств. Не хочу лишиться ощущения призрачной интимности, не могу разжать объятий.

— Глеб, дай мне уйти. Не мучай меня. Я и так едва жива.

Зарываюсь ладонью в волосы. Прическа Алисы рассыпается, локоны падают на плечи, а я не могу насмотреться. Слишком долго ее не было, слишком велика моя разбуженная тяга, все слишком.

— Давай поговорим, Алиса, — глухо шепчу, прижимая все теснее. — Давай обсудим еще раз. Давай уедем отсюда.

— Издеваешься?

— Я издеваюсь? — впервые срываюсь, рычу ей в лицо. Злость перед немощностью что-либо изменить убивает меня. Что она со мной делает? Ведьма, колдунья! Меня на колени ставит сейчас перед собой. Разве не понимает? Вынужден просить практически умолять ее. И еще сильнее злит, что я, блядь, готов встать на те самые гребаные колени. Лишь за один разговор готов! — Ты меня бросила сама. Не подпускала к себе. Знаешь о чем жалею? Знаешь? Послушай женщину и сделай наоборот. Ты! Малолетка! Не просто веревки из меня выкрутила, ты, стерва, размотала их в клочья, понимаешь? Ты осознаешь хоть немного, что значила для меня, Алиса?

— Молчи, пожалуйста, — ее голос разит наповал. Она почти плачет, почти готова впасть в истерику. А я как слабый придурок, готов выполнить любую просьбу. Не могу отказать. И если она просит, то так ей действительно нужно. — Глеб, мне тяжелее чем ты думаешь. Пожалей меня.

Опускаю руки. Даю Алисе возможность дышать. Грудная клетка ходуном ходит. Она со звуком захватывает воздух и не успевает перерабатывать кислород. Да что же за херотень! Моему хладнокровию завидуют все партнеры без исключения. Теперь же сам себя убить готов за мягкотелость.

Раскатывает со страшной силой. Ничего не хочу, кроме того, чтобы снова сграбастать и чувствовать Алису. Мне ее критически мало. Как торчок, вновь попробовавший дурь, стараюсь насытить себя больше, сильнее.

Мало-мало-мало. Сдохнуть как мало. Стадия ремиссии окончена. Я вновь подсаживаюсь. Навсегда.

— Посмотри на меня, малышка, — поднимаю острый подбородок. — Повторяю просьбу. Давай уедем отсюда и спокойно поговорим. Соглашайся, Алис. Нет, не так. Тебе без вариантов не поехать, понимаешь? Что скажешь? Прошу тебя.

39

— Почему у тебя? — запоздало спрашиваю, уставившись в пол. — Мы могли бы поговорить на нейтральной территории.

Авдеев молчит. Открывает дверь, пропуская меня первой внутрь. Сразу начинают гудеть ноги и колоть пальцы. Незаметно растираю ладони. Аура Глеба давит больше, чем обычно.

Жалею ли я, что поехала? Нет.

Подлючая женская сущность. Слабая и безвольная. Что же мы такие переменчивые? Говорим одно, а делаем совсем другое. Зачастую все принципы летят к черту на рога. Клянемся себе, что больше ни-ни и как только на горизонте появляется что-то с ног сбивающее и такое нужное, мы хоп: я по-другому теперь думаю. Только чуть-чуть загляну за запретное и назад.

Несмелый шаг вперед. Тяжелое дыхание позади.

Дрожь по коленям.

Рывок. Тепло. Жар.

Руки в кольцо. Губы по дрожащей коже и срывающийся шепот.

— Отрава.

Трясусь, как былинка. Против воли касаюсь его. Сжимаю в кулачках рукав пиджака. Царапаю запястье его часами, но мне плевать. Его энергетика буквально сбивает с ног.

Я только немножечко… Чуть-чуть… Боже…

— Ты больше не мой яд, Глеб.

— Пусть так, — хриплый голос вливается в кровь и гонит по телу. — Все равно. Дай мне надышаться тобой, Алис. Я по тебе скучал.

Никогда не думала, что услышу. Никогда! Он всегда был для меня недостижимой величиной. Несбыточной мечтой. А теперь я слышу слова, о которых мечтала. Но принять не могу, потому что не верю.

Три года. Три проклятых года сходила с ума. Прятала все внутрь, боясь хотя бы каплю безумной любви пролить. Зажмуриваюсь, не боюсь, что потечет тушь. Плевать на мелочи, разве важен сейчас поплывший макияж?

Не хочу сейчас вспоминать, что со мной было тогда. Если бы не Арсений, то кандидатом в психушку стала бы номер один. В эту трепещущую минуту все исчезает и пропадает. Прочь сомнения. Я вновь оживаю, пусть не полностью, пусть разовая акция, но Господи, как же хорошо вновь чувствовать.