Между ними. Тайфун (СИ) - Зайцева Мария

А вот в противоположную сторону меня не тянуло никогда.

Даже интереса не возникало.

А тут…

Блядь…

Так не вовремя меня это шарахнуло в голову! Так некстати!

И надо бы остановить просто все, отправить Милу спать, от греха подальше. И от нас с Миркой, озабоченных уродов, тоже.

Но сил на это нет.

Никаких сил, блядь, нет!

И игра эта выматывающая, и взгляды Милы то на меня, то на Мирку… Я же вижу интерес! Я же не дебил!

И то, что она играть согласилась…

Но она и играет…

И, скорее всего, реально нихрена не понимает, в какой опасности сейчас. И я, как нормальный человек, как нормальный мужчина, как представитель закона, в конце концов…

— Проиграла… — Мила растерянно вскидывает на меня свои рыжие медовые глазки. И меня торкает так, что в голове мутнеет!

Пока я пытаюсь проморгаться и раздышаться, чернявый утырок Мирка выкатывает свое, нихуя не неожиданное, само собой, желание!

И я не нахожу в себе сил противостоять.

Словами — могу.

И даже делаю вид, что я весь правильный, и надо соблюдать… Соблюдать… Чего там соблюдать надо???

А Мила перегибается к Мирке, опирается на кулачки в матрас и целует.

Целует его!

Неумело, словно никогда раньше… Обхватывает губами его губы… Я вижу каждую деталь.

Я превратился в горящий недвижимый манекен.

Я могу лишь смотреть и гореть.

Смотреть, как мой школьный приятель, зарычав, перехватывает у неумелой девчонки инициативу, как сграбастывает ее своими лапами, впивается в испуганно распахнутый рот грубо и жестко.

Не жалея.

У него, похоже, тоже нервы все полопались со звоном.

Как и у меня.

В ушах этот звон отдается, словно сердечный ритм, бьет, бьет, бьет…

Пальчики Милы, растерянные, тонкие, на голых плечах Мирки. Рыжая коса падает за спину, волосы золотятся в неверном свете… Румянец лихорадочный.

Веснушки на носу…

И сладость, такая покорная сладость во всей позе…

Блядь…

— Сюда дай!

Это не мой голос. Я так не могу говорить. Я даже в мыслях так…

Мгновение, распахнутые широко-широко рыжие глаза, ресницы темные — веером, натертые розовые губы, тихий вздох мне в губы… И обрушившаяся на меня сладость. Медовая, течет, захлебываюсь в ней, умираю от кайфа! Не могу остановиться, не могу, блядь! Это что-то потустороннее… Что-то нереальное…

Огонь, в котором я горю, перекидывается на нее, отзывается, и Мила — словно пламя в моих лапах, гнется и обжигает. И мне так сладко касаться ее, гладить, трогать бесконечно, что даже больно. И боль эта — сладкая!

— Охуел… Оставь мне чуть-чуть… — голос Мирки не диссонирует с нашим огнем, а дополняет его, вносит ту самую, безумно-развратную ноту, превращающую неожиданность в закономерность.

И я делюсь.

Делюсь своим огнем, своей добычей, вкусной до дрожи, отдаю ее опять Мирке, но рук не убираю. Не могу убрать! Не в моих это силах!

Трогаю ее, глажу, зарываю пальцы в рыжее золото волос, тяну опять на себя, забирая Милу от школьного приятеля и разворачивая к себе опять.

В ее глазах — ни проблеска разума. Как, наверно, и в наших.

Мы больные все тут.

Мы просто с ума сошли.

Все втроем.

И клянусь, если кто-то попытается наше безумие сейчас полечить… У меня нет с собой оружия, но кулака хватит.

Трещит одежда, свитер Милы улетает, к херам, куда-то далеко, и я не знаю, кто его стащил с нее, Мирка или я.

Знаю только, что хотели мы этого оба.

Под свитером — футболка. И белья нет. А грудь с острыми сосками прямо манит. Мы с Миркой залипаем на этом совершенно потрясающем зрелище, как два гребанных извращенца-вуайериста перед статуей Венеры в Эрмитаже, или где она там стоит…

Секунды в голове со звоном, тем самым, что в ушах отдается, отщелкивают последние мгновения. Не адекватности, нет. Адекватности давно уже между нами не найти.

Просто… Перехода за грань. Он будет, этот переход. И мы это знаем. А секунды… Одна… Две… Три…

И тут Мила, всхлипнув и пугливо закрыв грудь руками, стремительно вскакивает и уносится в туалет!

А мы с Миркой остаемся сидеть и смотреть на смятое место на матрасе, где она только что сидела.

Моргаем, не веря, что ее тут уже нет. И у меня перед глазами она все еще здесь: рыжая, зацелованная, розовая, и грудь с острыми, натягивающими тонкую ткань сосками… Вот она, моя. Только-только моя была! И должна быть моей! Моей!

Куда, блядь?

— Куда, блядь? — вторит мне Мирка, тоже, судя по охреневшей роже, переживший катарсис, вскакивает и несется следом за Милой.

Я тоже шустро поднимаюсь и перехватываю его уже у двери в туалет.

— Пусти, блядь! — рычит он, как берсерк, у которого из-под носа утащили гарантированный способ попасть в Вальгаллу, — пусти!

— Подожди, — мне не меньше него хочется сломать эту хлипкую деревянную поеботу, которая тут вместо двери, но в мозгах прочищается.

Слегка.

Тоннельно.

То есть, отказаться от Милы и того, что у нас будет дальше, я не могу.

Но дать ей время на осознание надо.

Хотя бы несколько минут.

А уже потом дверь ломать и забирать ее себе.

Кошусь на бледного Мирку, выглядящего, как адская гончая в двух метрах от цели, и поправляю себя мысленно: не себе.

Нам.

Глава 17. Мила. Им

Здесь тусклый желтый свет, и мое лицо в обшарпанном зеркале едва различимо. Только бледный овал, на котором почему-то ярко и болезненно выделяются глаза. Огромные, блестящие. Испуганные.

Я надеюсь, что это именно испуг: та больная эмоция, которую вижу сейчас в глубине расширенных, словно от кайфа, зрачков.

Мне кажется, они даже пульсируют, то увеличиваясь, то чуть уменьшаясь… Черные, затягивающие в омут.

Поспешно зажмуриваюсь.

Не смотреть!

Не думать!

Дверь чуть-чуть дергается… И я оборачиваюсь поспешно.

Но нет.

Показалось.

Они не зайдут сюда.

Не станут.

Они снаружи. Ждут. Меня.

Бо-о-оже…

Открываю кран, набираю полные горсти ледяной воды, умываюсь.

И, кажется, что вода с шипением испаряется с кожи, настолько она огненная.

И губы болят.

Задерживаю пальцы на лице. На губах.

Касаюсь легко, словно опасаясь, что будет больно. И мне больно. Но не от моих касаний, а от полного присутствия тех фантомных, острых ощущений, что испытала совсем недавно.

Они меня целовали.

По очереди.

Тянули из одних рук в другие, разворачивали, ревниво оглядывая мое бледное лицо, и даже не пытаясь скрыть волчий собственнический оскал.

Жадно впивались в испуганно распахнутые губы глубокими безумными поцелуями. Не поцелуями даже — укусами. И от каждого прикосновения меня трясло, колотило так, словно ток подключили! Это было одновременно больно, страшно и… невероятно сладко.

От сладости оставался металлический привкус во рту, он будоражил кровь, затмевая сознание окончательно.

И мне казалось, я падаю.

Падаю, падаю, падаю…

В их руки.

Сильные, жесткие, властные.

Они не отпустят ведь. Если я сейчас выйду, если не найду слов, чтоб остановить, если позволю опять, слабость проявлю… Они меня просто больше не отпустят.

Не позволят, как несколько минут назад, оттолкнуть, сбежать, спрятаться хотя бы за этой ненадежной хлипкой дверью.

Я умываюсь снова, потому что кожа, кажется, еще сильнее начинает гореть.

Они небритые. Оба.

У Мира — темная, колкая щетина на лице, она, как наждак для моей нежной кожи. Приятный наждак. Будоражащий.

У Вита — светлая поросль, не мягкая пока, но и не такая жесткая. На контрасте с Миром — как бархат после шерсти. О-о-о…

Хватаюсь за умывальник, потому что колени подламываются.

И сердце бьется в горле где-то, мешая дышать.

У меня все горит внутри. И это — вообще не фигура речи. Реальный такой пожар! До кожи не дотронуться, до губ — словно пальцы в розетку!