Бомбочка-Незабудка (ЛП) - Пекхам Кэролайн

Но вместо поцелуя, которого я ожидала, его слова коснулись моего рта.       — Дэнни плевать на тебя, — сказал он, и мое сердце дернулось, застигнутое врасплох.

—Ты думаешь, меня волнует, что думает обо мне мой муж? — зашипела я, но какая-то маленькая грустная часть меня все же заботилась. Потому что я подсела на улыбки Дэнни, на то, как он прикасался ко мне, на то, как он позволял мне делать ему больно и, казалось, наслаждался каждым ударом. Но в этом мире не было ни одного человека, которому бы я призналась в этом.

— Да, есть, — холодно сказал Фрэнк. — Я думаю, ты собираешься купиться на его смазливое личико и нарисовать себе ложь, что он неплохой человек.

— Ты прав, — легкомысленно сказала я, хотя горечь сковала мои внутренности. — Я просто маленькая глупая русская принцесса, у которой в голове одни радуги и единороги. Я думаю, что красные пятна на одежде Дэнни Батчера — это клубничный сок, потому что он проводит час за часом, собирая клубнику на своей клубничной ферме на травянистых холмах Кентербери.

— Прекрати, — приказал Фрэнк, его пальцы впились мне в живот.

Я развернулся, чтобы взять ситуацию под контроль, когда музыка ушла на задний план и реальность стала слишком острой. Я взглянула на телохранителя Дэнни со всей его мускулистостью и суровой строгостью, увидев что-то скрывающееся в глубине его глаз. Это была мрачная, кровоточащая рана прямо передо мной, но это было лишь на секунду, прежде чем он полностью закрыл ее.

— Какое тебе дело до того, что я влюбилась в него? — потребовала я, чувствуя, что в этом есть нечто большее, чем он говорит.

— Ты не знаешь, на что способны Батчеры, вот и все, — мрачно сказал он.

— Так ты пытаешься защищать меня? — усмехнулась я.

— Нет, — сказал он, его челюсть была сжата, в голосе чувствовался ледяной холод, который говорил, что даже предположение об этом оскорбляет его по какой-то причине, которую я не могу понять.

— Тогда что? — Я надавила на него, но он попытался отвернуться от меня, и я поймала его за руку, заставив его посмотреть на меня, мои пальцы впились в его темную кожу. — Ты стоишь в тени, всегда наблюдая за мной, всегда подчиняясь вожаку стаи, никогда не высказывая своих мыслей. Но я вижу их в твоих глазах. Тебе не нравится Дэнни Батчер. Почему?

Он замешкался на мгновение, прежде чем заговорить снова.

— Дэнни — больной, но я не ненавижу его. Нет, вся моя ненависть припасена для того, кого он мне напоминает.

— Кого? — Я вздохнула, но поняла, кто это должен быть. Потому что Дэнни был не единственным братом Батчера. Я слышала о его близнеце — том, который сидел в тюрьме. — Бэнни?

Челюсть Фрэнка сжалась при этом имени, и он жестко кивнул.

— Что он сделал, чтобы заслужить ненависть человека, который почти не проявляет эмоций? — спросила я с любопытством, протягивая руку, чтобы потрогать его челюсть, когда он скрежетал зубами. Напряжение немного спало с его лица, когда он уставился на меня, его глаза метнулись к двери, затем обратно ко мне, словно он боялся, что кто-то войдет к нам. Он был потрясающим в своей ярости, боли, его лицо было так сильно изрезано, как будто его линии были нарисованы рукой божества. Он завораживал так, что казался бесконечно опасным, и все же я не могла противиться его зову.

— Из-за Бэнни Батчера убили моего брата, — прорычал Фрэнк, в его глазах пылала злая ненависть. — И однажды, когда он выйдет из тюрьмы, в которой гнил, я отведу его в самую глубокую дыру в Лондоне, которую смогу найти, где он будет кричать несколько дней подряд, и никто его не услышит. И даже когда он будет умолять меня прикончить его, я не стану этого делать. Я сделаю ему так больно, что он будет умолять дьявола приехать на черном коне и украсть его.

От этих сильных слов у меня по позвоночнику пробежали мурашки, сила его ненависти была настолько сильной, что я почувствовала ее вкус на своем языке.

— Что случилось?

Фрэнк скривился, словно ему было невыносимо говорить об этом, но он не уклонился от горя в себе, а ответил мне прямо.

— Бэнни подставил его. Привел его на работу, на которую он никогда не должен был идти. Никто из нас не хотел бежать, с этим надо было разбираться по-другому. А когда все пошло прахом, Бэнни оставил моего брата умирать на улице, как будто он ничего ни для кого не значил. Он был один, когда покинул этот мир, его кишки вывалились из тела на грязную, заляпанную дерьмом улицу, а человек, который привел его туда, давно ушел, спасая свой собственный хвост, как крыса, которой он и является. — Я поняла, что Фрэнк дрожит, и в моей голове зазвучала песня The Killing Moon группы Echo & The Bunnymen из прошлого, когда я подумала о своей матери. Видя ее безжизненные глаза. Музыка, бьющаяся в моем черепе, и оцепенение, в которое я погрузилась полностью, и которое с тех пор никогда не отпускало меня по-настоящему. Я смотрела смерти в глаза, и она смотрела в ответ, обещая однажды прийти и забрать и меня. Но я боялась не этого, мой страх уже реализовался той ночью, потому что нет ничего хуже, чем потерять свою семью. Ничего. Особенно от рук родных.

Я поняла, что по моей щеке катится слеза, и потянулась к ней, чтобы нащупать ее, тепло смочило мои пальцы, когда я посмотрела на нее, а Фрэнк схватил меня за запястье, поднес мои пальцы ко рту и слизал с них слезы.

Я задохнулась, почувствовав, как его язык прошелся по чувствительным подушечкам моих пальцев, прежде чем он отпустил меня, и я опустила руку на бок, вся моя рука затрепетала от прикосновения.

— Похоже, твоя боль — теперь моя боль, — сказал Фрэнк, темнота окутывала его, как облако. — Так ты собираешься рассказать мне, кого ты потеряла, или притвориться, что горя, которое я вижу в тебе, не существует?

Я сглотнула, удерживая его взгляд, не уклоняясь от этой ужасной вещи, которую я держала в своей груди. Я выпустила ее, как существо с когтями и клыками, выползающее из моей груди в его.

— Мою мать.

Он медленно кивнул, впитывая это.

— Ты видела это, — констатировал он.

— Да.

— И это был кто-то, кого ты знаешь, кто убил ее? — снова заявил он, вытягивая все это из меня.

В тот момент мы были зеркалом друг для друга, и я была удивлена, что кто-то, находящийся за целым океаном от меня, каким-то образом пережил такую знакомую боль. Я делилась этим только с братьями, но найти кого-то еще, кто понимает, было все равно, что найти упавшую звезду среди моря бесполезных камешков.

— Мой отец, — сказала я ему, а он продолжал изучать меня, видя меня гораздо глубже, чем моя плоть. Его глаза требовали от меня большего, и я сдалась, дав голос тому, о чем никогда не говорил даже своим братьям. Наша боль была общей, но мы похоронили свое горе, никогда не обсуждая, что именно произошло той ночью, и у меня было чувство, что это потому, что они не хотели меня расстраивать.

— Он был жестоким, — призналась я. — Однажды он стал слишком жестоким.

Фрэнк не двигался, но в его глазах мерцал яростный зверь, который жил внутри него.

— С тобой?

Из всех вопросов на этот мне было труднее всего отвечать. Это было похоже на признание слабости во мне, хотя логически я понимала, что была ребенком. Я не могла сопротивляться. Слова моего отца всегда были такими же злыми, как и его кулаки, и они наносили мне более постоянный ущерб. Он называл меня странной, не такой, как все. Он говорил, что я слишком мальчишеская, что мне придется подавить в себе эту черту, если я хочу когда-нибудь сделать мужа счастливым — как будто это единственное, что имеет значение. Как будто целью моей жизни должно быть счастье мужчины.

Но по сей день меня не покидает сомнение, что я не подхожу для этого. Что мужчины не выберут меня, потому что я не из тех девушек, которые одеваются в красивые вещи, накладывают на лицо макияж и стараются изо всех сил, чтобы выглядеть приятно для глаз. Я одевалась в одежду, которая была частью моей личности, но парням не нужна девушка, у которой этого слишком много, верно? А мне было наплевать. Я тоже не встретила ни одного парня, которого стоило бы удержать рядом с собой, но, возможно, я бы постаралась найти его, если бы думала, что стану тем, что им нужно. И в этом была проблема, не так ли? Я могла играть роль, я могла притворяться и заманивать мужчин, когда мне это нравилось, но когда дело доходило до дела, я была слишком повреждена, слишком сломлена, чтобы вписаться в чью-то жизнь, мои неровные края были слишком острыми и неловкими, чтобы куда-то вписаться.