Бомбочка-Незабудка (ЛП) - Пекхам Кэролайн

— Что ты задумала? — спросил я, не зная, успела ли она поесть, и размышляя, хватит ли у меня терпения ждать, пока она наполнит желудок, прежде чем мы приступим к делу.

Аня переместила свой вес, ее пальцы переместились к узлу, который закреплял халат, который она носила, и я должен был предположить, что Дилан взял ее одежду, чтобы почистить ее на предмет улик того, что она сделала с Юрием вместе с Фрэнком, но я не хотел в это вникать. И я не хотел обсуждать, во что она была одета. Сейчас это не имело никакого значения.

— Я... подумала, что нам стоит выпить, прежде чем мы продолжим, — с горечью сказала она, ее подбородок поднялся в ее вызывающей манере, которая всегда заставляла мой член пульсировать.

Я ухмыльнулся ей, потянувшись за своим бокалом, поднес его к губам и посмотрел на нее через край.

— Продолжить? — спросил я, гадая, что же задумала моя маленькая искусительница, потому что, если судить по ее злобному взгляду, я готов был поспорить, что она думает, что трах со мной спасет ее от этого разговора. И я также готов был поспорить, что она была в настроении применить серьезное наказание к моей недостойной плоти.

Я облизал губы, опустил бокал, не сделав ни глотка, когда я кивнул подбородком в сторону ее собственного напитка.

— Это плохая примета — заставлять мужа пить в одиночестве, — сказал я, и она кивнула, взяв свой бокал и подняв его рукой, которая слегка дрожала.

— Что-то случилось? — спросил я, нахмурив брови. — Послушай, если то, что произошло сегодня вечером, было для тебя слишком много… — начал я, размышляя, не была ли она травмирована тем, что Фрэнк сделал с Юрием. Может быть, именно это привело ее в его объятия, может быть, именно поэтому она трахнулась с ним. Хотя у меня было ощущение, что в ее мотивах было гораздо больше, чем просто поиск комфорта с ближайшим теплым телом.

— Слишком много? — спросила она, выгнув бровь так, словно я был долбаным засранцем, и я понял, что разозлил ее.

— Ладно, ладно, — согласился я, подняв руки вверх, мой напиток слегка плескался в стакане, когда я протестовал против своей невиновности. — Я беру свои слова обратно. Я знал, что ты выдержишь. Ты чертовски бомбоустойчива, не так ли?

— Ты так думаешь? — холодно спросила она.

— Да, — согласился я, огибая барную стойку в ее сторону, но она сместилась в том же направлении, держа стойку между нами, словно мы играли в кошки—мышки.

— Значит, ты играешь со мной в больные игры, потому что полагаешь, что я могу с этим справиться? — надавила она.

Я наклонил голову на одну сторону, понимая, что она уже знает, что я знаю. Она думала, что я играю с ней, и, возможно, так оно и было. С другой стороны, именно она настояла на том, чтобы трахнуть самых близких мне мужчин и оставить меня разбираться с последствиями той бомбы, которая взорвалась у меня на коленях.

— Я знаю, что ты можешь, — согласился я. — Но мы не обязаны продолжать игру сегодня вечером, если ты не хочешь. — Я замер, оставив барную стойку между нами, если она этого хотела, даже если меня беспокоило, что она все еще смотрит на меня время от времени, как будто думает, что должна бояться меня, как будто я могу сделать что-то плохое. Например, то, что, по ее мнению, я сделал в утро нашей свадьбы. Но у меня было лекарство от этого страха в ее глазах. Правда освободит нас.

— Я выпью за это, — ледяным тоном согласилась она, поднимая свой бокал.

— За то, чтобы больше не было игр, — согласился я, тоже поднимая свой.

Она опрокинула свой, и я последовал ее примеру, горький вкус покрыл заднюю стенку моего горла вместе с жжением, когда я проглотил его, и Аня резко вдохнула, ее глаза расширились, как будто она действительно не думала, что я выпью за это. Но я покончил с этим дерьмом, и пришло время ей узнать правду обо мне.

— Ну что ж, — сказал я, поставив бокал на кухонный остров и выдохнув. — Прежде чем мы разберемся, почему ты провела по крайней мере часть своего вечера, трахая еще одного из самых близких мне мужчин, думаю, пришло время рассказать тебе правду о себе.

— Какую правду? — спросила она, нахмурив брови, глядя на меня так, словно ожидала от меня чего-то , но я никак не мог понять чего.

— Восемь лет назад мой брат-близнец наебал меня, подставил меня и отправил в тюрьму на долгие годы в качестве платы за ложь, в которую он заставил поверить почти всех, кого я знаю и люблю, обо мне.

Мое сердце забилось сильнее, когда правда обо мне сорвалась с моих губ, ладони вспотели, во рту пересохло, пока мой мозг пытался придумать самый простой способ рассказать ей об этом.

— Я долго, очень долго расплачивался за свое доверие к нему, — продолжал я. — И в мое отсутствие он стал только хуже, его самые темные черты стали бесконтрольными без меня, чтобы подавить их.

— Дэнни, я не понимаю, — начала Аня, но я покачал головой.

— Я говорил тебе не называть меня так, бомба. Разве ты никогда не задумывалась, почему?

Она нахмурилась еще сильнее, и я потянулся к ней, желая стереть этот взгляд с ее лица, но она была слишком далеко от меня, чтобы это было возможно, и моя рука просто бесполезно ударилась о барную стойку между нами, а сердце забилось быстрее.

— День, когда я женился на тебе, был днем, когда я вышел из тюрьмы, — объяснил я. — Я надеялся, что тебе никогда не придется встретить мужчину, с которым я делил утробу. Я думал, что хотя бы избавил тебя от его жестокости, но, конечно, вскоре понял, что опоздал.

— Что ты говоришь? — потребовала Аня, все еще выглядя растерянной, а я облизал свои пересохшие губы, мой рот покалывало и что-то дергало в уголках моего сознания, в то время как мое сердце стучало в груди, и комната, казалось, вращалась несколько секунд, единственным твердым предметом в ней была она.

— Я хочу сказать, что вы встречались с Дэнни Батчером только один раз, — сказал я. — Когда он надел на тебя ошейник и заклеймил тебя, и, блядь... Я пытался исправить то, что он сделал в тот день, секс-бомба. Я действительно, блядь, пытался. Я ненавижу, что он впился в тебя когтями до того, как я успел до него добраться.

— Ты под кайфом, — пробормотала она, слегка покачивая головой, когда я обогнул барную стойку и снова двинулся на нее, но она отступила, сохраняя дистанцию между нами и показывая серебристую вспышку в своей руке. Нож. Она прятала от меня нож.

Я растерянно смотрел на лезвие, а потом перевел взгляд на ее голые ноги и заметил, что по одной из них течет кровь, капая на пол кухни. Она была ранена?

— Я не под кайфом, — огрызнулся я, устав от осуждения за привычку моего брата, пока мой мозг пытался соединить точки, которые, казалось, плясали подальше друг от друга. — Я не прикасаюсь к этому дерьму. Это Дэнни. Не я. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Мне казалось, что это так легко сказать, но почему-то мои слова выходили беспорядочными и неясными, и она ни хрена не понимала. — Я не Дэнни. Я Бэнни. Мой брат подставил меня и заставил всех в Фирме и в моей семье ненавидеть меня за какую-то херню, которую я никогда не делал. Там была ложь, копы и... смерть. — Я вздохнул, почувствовав укол горя, который настиг меня из-за этой правды, но это было не то, что ей нужно было услышать сейчас. — Клянусь, секс-бомба, я не делал того дерьма, о котором они говорили. Черч знает. Черч был единственным, кто слушал. Я и он придумали это. Никто не знал, что я должен был выйти — хорошее поведение, если ты можешь в это поверить? Я не знаю, как они никогда не поймали меня за все то дерьмо, которое я там затеял, но у меня были люди, которые взяли вину на себя, и я...

— Что, блядь, ты пытаешься сказать? — спросила Аня, глядя на меня с выражением полного замешательства в глазах. — Ты хочешь сказать, что ты Бэнни? Что ты не тот человек, который связал меня и впечатал свое имя в мою плоть? Как? Как ты мог провернуть такую подмену? Даже у однояйцевых близнецов есть различия, конечно, люди, которые знали тебя лучше всего, могли бы…

— Не я и Дэн, — сказал я, но мои слова вышли какими-то невнятными, голова снова закружилась, а сердце бешено стучало, словно я бежал наперегонки с тысячей скакунов, и я должен был победить. Должен. У меня вырвался вздох смеха. — У него были чернила. Это была единственная вещь. Но я только что сделал свои копии. Все. Все, кроме этой, потому что она была моей до того, как я стал им, и никто не должен знать, что я хранил ее, и никто не должен видеть ее, но я не мог просто скрыть ее, потому что она была и для Олли тоже. Понимаешь?