Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

— Эдоардо!

Сжимаю пальцы крепче, челюсть сведена судорогой, нервы натянуты до предела, а кончики пальцев немеют от ярости. Эдоардо даже не вздрагивает; его лицо остается каменным, он не пытается ни защищаться, ни что-либо объяснять.

Он застыл передо мной, безропотно готовый принять удар. Точно так же, как в детстве, когда отец жестоко наказывал его, а он не сопротивлялся и не издавал ни звука. Эта его скотская покорность лишает меня возможности нанести удар. Разжимаю пальцы и резко отшатываюсь от него. Запустив пятерню в кудри, тяжело вздыхаю. Что мне делать? Лавиния сидит прямо на земле; её глаза дико расширены, а голова безвольно качается из стороны в сторону. Она едва слышно шепчет слова, которых мне не разобрать с такого расстояния. Опускаюсь перед ней на корточки. Придворная девушка бережно поглаживает её по спине, взирая на Лавинию с той же сокрушительной тревогой, что разрывает и меня.

Видеть её в таком надломе — значит заживо хоронить что-то внутри себя, чувствуя полное, абсолютное бессилие. Спутавшаяся прядь падает ей на глаза. Протягиваю руку, чтобы убрать её, но Лавиния резко, испуганно отпрядывает назад. Её взгляд прошивает меня насквозь — так, словно я сам способен причинить ей вред, и это бьет меня под дых, раня в самое сердце.

— Грязная… я грязная… грязная… — лепечет она, крупно дрожа всем телом.

Хмурю брови; внезапная вспышка озаряет мозг, и перед глазами лавиной восстает точно такая же картина из прошлого. Она вела себя абсолютно так же, когда в своем родном мире рассказывала мне о пережитом насилии. Она без конца твердила то же самое слово: «грязная». Именно так она клеймила себя, с удушающим отвращением раздирая собственную кожу ногтями и оставляя по всему телу багровые полосы.

Перехватываю её запястье; она отчаянно пытается вырваться из моих тисков, но я действую непреклонно и рывком задираю рукав её блузки. Застываю как вкопанный.

Придворная девушка в немом ужасе созерцает её предплечье, сплошь покрытое глубокими кровавыми царапинами.

— К-кто это сделал? Что произошло? — испуганно спрашивает она.

Лавиния поднимает на меня глаза, и я заживо тону в невыносимой скорби этих небесно-голубых радужек. Одинокая слеза катится по её щеке. Дрожащей рукой она указывает прямо на Эдоардо:

— Он.

— Я к ней не прикасался, клянусь! — огрызается Эдоардо, но я испепеляю его уничтожающим взглядом, заставляя заткнуться.

Она качает головой, словно слова даются ей с нечеловеческим трудом:

— Он заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур. — Она заходится плачем, и её рыдания как отточенные лезвия кромсают мне сердце. Её надорванный голосок причиняет мне такую муку, что хочется оглохнуть, лишь бы этого не слышать. Нежные черты её лица затоплены глухой тенью, которая нависла над ней, словно тяжелый, удушающий саван.

Она прижимает ладонь к груди, судорожно хватая ртом воздух. Придворная девушка обнимает её за плечи и бережно помогает подняться.

— С вашего дозволения, Ваше Величество. — Она коротко склоняет голову, бережно удерживая её.

Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, они разворачиваются и уходят. Провожаю взглядом её хрупкий силуэт, исчезающий между деревьями.

«He заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур».

Поворачиваюсь к Эдоардо; первобытная, бешеная ярость воспламеняет кровь в моих венах.

— Тебе лучше прямо сейчас выложить мне всю правду о том, что ты с ней сделал, брат, иначе я буду волен сам сделать выводы.

— Живее вставай, — цежу я сквозь зубы.

Он тяжело заходится кашлем, выплевывая на песок кровь, и прижимает ладонь ко рту, пока его правая скула стремительно наливается синевой.

Ни одна тварь из гвардейцев не смеет вмешаться. Единственная, кто рискует встать между нами, — это Анна. Она с разбегу бросается к нему, раскинув руки и закрывая его своим телом как щитом. Я и забыл, что она тоже должна была прибыть в этот сектор.

— С дороги, Анна.

Она отчаянно трясет головой:

— Ты что творишь? Забить его до смерти решил?! — выкрикивает она в панике. — Умоляю тебя, приди в себя! — причитает она. — Что бы ни случилось, мы сможем во всём разобраться… вместе. Все трое. Как в прежние времена.

— В прежние времена, значит? — у меня вырывается горький, ядовитый смешок. — В прежние времена мой брат никогда… никогда бы… — Слова застревают в горле от удушающего презрения. — Никогда бы не заманил девушку обманом на поля ядовитых галлюциногенных цветов ради того, чтобы выудить из неё информацию.

Анна застывает, отказываясь верить собственным ушам; она прижимает ладонь ко лбу и оборачивается к Эдоардо в надежде услышать хоть какое-то безумное оправдание, но он и в этот раз не пытается защищаться. Хранит гробовое молчание, утирая разбитую в кровь губу.

Впиваюсь ногтями в ладони до крови, буравя его взглядом сверху вниз.

— На что ты, блядь, рассчитывал? — шиплю сквозь стиснутые зубы.

Он лишь безразлично пожимает плечами:

— На ответы. Неужели тебе самому не кажется странным, что Три знамения начали сбываться ровно в тот день, когда эта девка загадочным образом объявилась при дворе? Ты ослеп из-за её лазурных глаз и напрочь лишился рассудка. Тот узник, которого мы повязали за барьером, явился вместе с ней, и в темнице он только и делал, что бредил Лавинией. Любой вменяемый человек задался бы вопросами.

Гнев окончательно ослепляет меня. Рывком поднимаю его на ноги; Анна тщетно умоляет меня остановиться. Эдоардо сверлит меня взглядом, не мигая:

— Ну и что дальше? Снова ударишь меня? Ты ведь ничем не отличаешься от отца.

Я каменею, пока тысячи мыслей устраивают бойню в моей голове.

— Ты мой брат, и я никогда в жизни не сделал бы ничего, чтобы причинить тебе боль. Мне лишь хотелось, чтобы ты платил мне той же монетой. — Сбрасываю руки, заставляя его снова рухнуть на песок, и разворачиваюсь к выходу.

«Мне нужно догнать Лавинию». Боюсь даже помыслить о том, что она проживает сейчас, насколько брошенной, растерзанной и беззащитной перед этим миром она себя чувствует.

— Но ведь тебе я боли не причинял, Артур! — Яростный окрик Эдоардо заставляет меня замереть на месте.

— Ты уничтожил её, а для меня это в тысячу раз хуже.

Глава 33

Лавиния

Осколки воспоминаний вонзаются в мой разум подобно острым стеклянным щепкам. Вирджиния бережно поглаживает меня по спине, пока пейзаж стремительно несётся перед нашими глазами. Я делаю глубокие, судорожные вдохи: звуки и картины прошлого удерживают меня в заложниках. Когда я набросилась на Эдоардо, во взглядах присутствующих я увидела точь-в-точь то же самое, что читалось в глазах жандармов, приехавших мне на выручку после изнасилования: тонны липкого сострадания и полнейшее замешательство от обвинения, которое никак не вязалось с непогрешимой, неприкосновенной фигурой палача.

Я отчаянно пытаюсь уцепиться за настоящее, но не могу избавиться от удушающего ощущения, будто моё тело снова осквернено чьим-то склизким, гнилым прикосновением. Я ожесточенно тру руки до тех пор, пока плоть под ногтями не начинает гореть живым огнем.

Вирджиния перехватывает мои запястья: — Перестань, ты же калечишь себя. — Она крепко сжимает мою ладонь в своей.

Мне хочется закричать ей, что это единственный доступный способ заглушить внутренний крик. Единственный путь вынырнуть из разъедающего омута собственных мыслей. Но как ей это понять? Эту зловещую муку оскверненного тела, покрытого несмываемыми грязными пятнами… такое невозможно объяснить словами.

Желудок скручивает болезненной судорогой, и я судорожно зажимаю рот рукой, пытаясь подавить подступивший к горлу приступ тошноты. Стискиваю зубы и зажмуриваюсь.

— Мы уже почти на месте, осталось совсем немного, — обеспокоенно шепчет она.

Её рука продолжает крепко удерживать мою, и Вирджиния не задает ни единого вопроса о случившемся. Словно ей не требуются оправдания, чтобы просто оставаться рядом, словно она верит мне безоговорочно. Она баюкает меня своим мягким, ласковым голосом, и это единственная осязаемая реальность, за которую я цепляюсь, чтобы окончательно не захлебнуться в собственном безумии, пока машина наконец не подкатывает к дворцу. Автомобиль замирает, и я бросаю короткий взгляд в окно: Придворная дама застыла в ожидании у самого подножия парадной лестницы.