Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

— Лавиния! — Эдоардо снова надменно выкрикивает моё имя. — Кто такое Зло?!

Воздуха критически не хватает, а внезапная волна жара заставляет поверить, будто меня заживо сжигают на костре. Пытаюсь приподняться, но тщетно.

Я полностью парализована на земле, сожранная диким террором, пока безумный разум проецирует картины и звуки, которых нет в реальности. Из потаенных глубин лавиной вырываются шрамы прошлого, и слезы мгновенно прорезают мокрые дорожки на моих щеках.

«Я грязная».

Через силу заставляя повиноваться одеревеневшие мышцы, я с судорожным омерзением начинаю тереть собственные руки. Снова физически чувствую на своей коже гнилое, липкое прикосновение того подонка, который накачал меня наркотиками, чтобы осквернить моё тело. Зловоние его дыхания, утробный хохот его дружков… Всё то, что я замуровала в самом темном, глухом углу памяти, прорывается наружу, уничтожая остатки моего существа.

Закрываю глаза, став безропотной заложницей этого страшного бреда.

Тихий шорох ветра касается моей кожи. Просыпаюсь, и меня тут же накрывает сильнейший приступ тошноты. Хмурюсь и с величайшим трудом принимаю сидячее положение. Вокруг — ни единой живой души, лишь глухая стена леса.

Как я очутилась на земле посреди чащи? Пытаюсь сосредоточиться: в памяти всплывает, как я шла за Эдоардо, затем… затем он велел мне собирать цветы… а после…

Округляю глаза в полнейшем ужасе. Паника берет меня в тиски. Смотрю на свои покрытые волдырями, обожженные ладони и правое предплечье, исцарапанное моими же собственными ногтями. Я уже целую вечность не возвращалась к тем кошмарам, не ловила это удушающее ощущение собственной грязи.

Эдоардо… он… он вел себя странно. Только сейчас до меня доходит истинный смысл той зловещей ухмылки, с которой он созерцал меня, отправляя в эту фиолетовую долину. Он устроил мне настоящий перекрестный допрос, требуя выдать мое происхождение и имя Зла, — безжалостно, надменно, пользуясь моим беспомощным состоянием.

Поднимаюсь на ноги, но голова идет кругом. Хватаюсь за ствол дерева справа, чтобы удерживать равновесие. Вдох — выдох. Пытаюсь укротить панику. Он… он спланировал это от первой до последней секунды. Он хладнокровно обвел меня вокруг пальца. И у него не дрогнула ни одна жила.

Бреду по тропе, полностью выжженная изнутри, лишенная малейшего света. Повторяю пройденный путь в обратном направлении, пока не выхожу к опушке, где по-прежнему припаркован кортеж и дежурит стража. Гвардейцы лениво переговариваются между собой, никто не обращает на меня внимания.

Головокружение замедляет мои шаги, я опираюсь обо всё, до чего могу дотянуться. Обида и страх внутри меня уступают место первобытной, слепой ярости. Она выжигает мне грудную клетку, воспламеняет душу и застилает взор кровавой пеленой.

Гнев.

И этот гнев детонирует, едва до моих ушей доносится далекий голос Эдоардо. Замечаю его в стороне: он совершенно буднично раздает указания одному из своих бойцов, словно ничего не произошло, но его руки по локоть испачканы грехом, единственной свидетельницей которого стала я. Грехом, который переехала лично я. Стражник покорно кивает и отходит, оставляя принца в одиночестве.

Мой взгляд падает на открытый багажник одной из машин сопровождения — там свалены баулы с экипировкой, и из полураскрытой сумки торчит рукоять меча Эдоардо. Кончики пальцев немеют от покалывания; подхожу ближе и мертвой хваткой вцепляюсь в эфес. Ноги сами несут меня вперед, ведомые неукротимым импульсом, глухой ненавистью и обидой, которые пожирают и кромсают мою душу.

Он стоит ко мне спиной, не видя моего приближения. Стираю разделяющее нас расстояние, вскидываю клинок обеими руками и со всей дури обрушиваю удар.

Резкий металлический лязг с корнем вырывает тишину леса — что-то намертво блокирует моё лезвие в сантиметре от его шеи.

Единственный мужчина, способный украсть мой воздух, сжимает свой меч, гася всю инерцию моего удара. Он закрывает брата собственным телом, вложив в эту защиту всю свою колоссальную силу. Золотистые кудри падают на его нахмуренный лоб; он слегка приоткрывает рот, потрясенный тем, что застал меня в роли хладнокровной убийцы.

Ему не составляет труда заставить меня отступить на пару шагов, но я не сдаюсь, упрямо и ожесточенно продолжая оказывать сопротивление. Стража мгновенно берет меня в плотное кольцо, наставив пистолеты прямо в упор.

Артур резко вскидывает руку, приказывая опустить стволы:

— Мы тренируемся, отставить панику, — чеканит он властно, и бойцы тут же расслабляются. — Лавиния, что, черт возьми, ты творишь? — шепчет он с глубокой тревогой.

Скрежещу зубами, не ослабляя натиска. У него не заняло и доли секунды, чтобы броситься на её защиту. Стреляю глазами за его плечо: Эдоардо взирает на меня с тем же привычным, скотским безразличием, словно на нем нет ни капли вины.

— Спроси у своего ублюдка-брата, что я творю! — ору я, чувствуя, как остатки сил покидают мышцы. Едва я пытаюсь сделать последний отчаянный нажим, Артур резко уходит корпусом в сторону, и я, потеряв опору, беспомощно валюсь вперед.

Он легким движением выбивает меч из моих онемевших пальцев, швыряя его на землю, и подхватывает меня за талию, не давая рухнуть лицом в песок. Глухой звон упавшей стали болезненным эхом бьет по барабанным перепонкам. Его лицо оказывается в считанных сантиметрах от моего, и только в эту секунду он замечает, в какое кошмарное месиво я превратилась. Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, я с дикой яростью вырываюсь из его рук.

Бешеная злоба на Эдоардо мешается с леденящим, трезвым осознанием: Артур никогда не сможет выбрать меня. Вопрос, который я вы шептала ему в волосы — полный глупых надежд и детского эгоизма, — теперь получил свой окончательный, беспощадный ответ.

Он никогда не выберет меня. — Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! — Мой голос крупно дрожит от удушающего презрения.

Артур

У неё сбилось дыхание, щеки полыхают огнем, а глаза налились такой яростью, какой я никогда в ней не видел.

— Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! — выдыхает она.

Смотрю на неё в полном замешательстве. Длинная коса, в которую она обычно собирает волосы, растрепалась, золотистые пряди беспорядочно обрамляют лицо, а лоб покрыт каплями пота. Словно её прожевало и выплюнуло какое-то чудовище, превратив в живую бомбу, готовую сдетонировать в любую секунду.

Она не обращает на меня внимания, уставившись на Эдоардо как на своего самого заклятого врага, и её взгляд сочится такой глухой обидой, причин которой я не могу постичь. Поворачиваюсь к брату — на его лице не отражается ни единой эмоции, и это сбивает меня с толку еще сильнее.

— Что здесь произошло?

Он цинично ухмыляется:

— Мы теперь выслушиваем истерики дворцовой челяди?

Лавиния со звериным неистовством бросается на него. Перехватив её за талию, я намертво прижимаю её спиной к своей груди. Несмотря на крайнее истощение, она демонстрирует поразительную, дикую стойкость — в её действиях сквозит смертельная рана и обреченность. Она нещадно царапает мне руки, пытается вырваться, кусается и бьет ногами.

Придворная девушка из моей личной охраны подоспевает как раз вовремя, забирая Лавинию из моих рук. Лавиния, кажется, мгновенно узнаёт её и испуганно прячется в её объятиях, пока с её губ слетает лишь невнятное, судорожное бормотание.

Вырастаю перед Эдоардо; он продолжает игнорировать мой вопрос, и тогда я прижимаю его к стене:

— Я спросил, что произошло, и не заставляй меня повторять дважды, — шиплю я ледяным тоном. — Лавиния сегодня была с тобой. Что ты с ней сотворил, раз довел до такого состояния?

Он раздраженно бросает в ответ:

— Эта девка пытается пронзить меня мечом, а ты веришь ей? Да она молиться должна за то, что её не казнили прямо на месте. А если бы она меня убила?

Одним резким движением я вздергиваю его вверх, схватив за воротник рубашки.