Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Как мне заставить его понять, что я ждала его всю свою жизнь?

Его голос разрезает тишину:

— У тебя нет родителей?

Судорожно сжимаю простыню в пальцах.

— Я спрашиваю, потому что на тебе лица нет. В такие моменты рядом должен быть кто-то близкий. — Черты его лица смягчаются.

— У меня их нет, — шепчу я едва слышным морганием бессилия.

Встречаюсь с его взглядом — в нем сквозит искреннее сострадание.

— Мне жаль, — говорит он с простотой.

— Я уже привыкла, не беспокойтесь.

Он хмурится:

— Ты привыкла быть одна?

Киваю. Звук его голоса — словно ласковый зов из прошлого, напоминающий о временах, когда он был рядом. О временах, когда наш деревянный дом еще хранил его запах и не был заброшенным прибежищем для девчонки, ставшей пленницей собственного одиночества.

— Если позволишь… а где они?

Он имеет в виду моих родителей?

— Они… — С трудом сглатываю вязкую слюну. — …моя мама умерла, даруя мне жизнь. А отец, он… в общем… он исчез. — Моя нижняя губа дрожит на этих словах, а сердце лихорадочно колотится.

Вижу, как его лицо омрачается; он опускает вилку на поднос и снова прикусывает щеку, охваченный бурей прозрачно читаемых эмоций. Или, быть может, это я вижу их с такой пугающей легкостью.

— Как давно он исчез?

Прочищаю горло:

— Много лет назад.

— Его так и не нашли?

Качаю головой, не добавляя больше ни слова.

— И ты жила одна всё это время?

— Я его ждала, — признаюсь я. Слезы подступают к глазам, но я сдерживаю их изо всех сил.

Он проводит ладонью по волосам, затем оборачивается к сыну, который безмятежно спит на соседней кушетке. Когда его взгляд снова возвращается ко мне, я замечаю, что его глаза повлажнели, а к щекам прилил румянец.

— Я бы сгорел со стыда и вины, если бы мне когда-нибудь пришлось оставить своего сына Майка одного против целого мира, — его голос заметно дрожит. — Где бы ни был твой отец, я уверен — нет, я просто убежден, — что он гордился бы тем, какой женщиной ты стала, Лавиния.

Цепь, которой я сковывала каждую свою эмоцию, с треском разлетается в прах.

Этого достаточно, чтобы высвободить плач, который я так долго подавляла, — надрывный, судорожный стон, рвущийся наружу вопреки моей воле, прямо под взглядом отца, который так и не узнал брошенную им дочь.

Артур опускается передо мной на колено, поднимает взгляд и достает из кармана брюк золотое кольцо. Его медовые радужки отражают солнечный свет, а лицо озаряет мягкая улыбка.

— Ты выйдешь за меня? — его голос слегка подрагивает, пока он преданно смотрит на женщину перед собой.

Он смотрит на неё так, словно она — самое прекрасное создание, что ему доводилось видеть; так, будто в целом мире существует только она и больше никого. Смотрит с таким неистовым обожанием, что она чувствует себя единственной женщиной на всей Земле.

— Да, Артур, — шепчет она. — Конечно, я выйду за тебя. — Слезы омывают её щеки, он улыбается, видя её нежность, и прижимает к своей груди, заключая в объятия, у которых нет границ.

В мгновение ока сцена резко меняется, и лицо этой женщины теперь отражается на начищенном серебряном лезвии меча Эдоардо. Он заносит клинок над ней, пока двое мужчин мертвой хваткой удерживают её за руки. Она отчаянно бьется, но они слишком сильны. Они её поймали.

Без малейшего колебания Эдоардо вонзает меч ей прямо в грудь. Женщина рушится на землю с мучительной гримасой боли, кровь капает с её губ. Она остается лежать неподвижно в течение бесконечных минут, воздух со свистом покидает её легкие, а кожа бледнеет, становясь мертвенно-белой.

Эта женщина — я.

Лавиния.

— НЕТ! — кричу я.

Я снова просыпаюсь как от толчка. Меня колотит как осенний лист под ошарашенными взглядами медсестер барака. Оглядываюсь по сторонам, прижимая ладонь к груди в отчаянной попытке унять бешено колотящееся сердце.

Чертовы видения.

Что бы ни сотворил со мной тот человек, эти картины не перестают терзать меня, едва я закрываю глаза. Запускаю пальцы в волосы и глубоко вдыхаю. Это был всего лишь кошмар, мне нужно успокоиться. Ничего не произошло на самом деле. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Просто кошмар. В нем нет никакого смысла, нельзя позволять ему пугать меня.

Прямо передо мной беззубый мальчуган удивленно сверлит меня глазками. Он сидит один на кушетке и играет с желтыми строительными кубиками. Папа, должно быть, отлучился на минуту. Неужели ребенок видел, как я только что сходила с ума? Выдавливаю слабую улыбку, но он тут же опускает голову.

Отлично, я напугала ребенка.

— Тебе приснился плохой сон? — спрашивает он тонким, ангельским голоском, способным сокрушить любую мою защиту.

— Да, прости меня. Я не хотела тебя напугать.

Он поднимает на меня свои лазурные глаза:

— Папа говорит, что когда снится плохой сон, нужно себя ущипнуть. Чтобы вспомнить, что всё это неправда.

Его пухлое круглое личико резко контрастирует с моим — осунувшимся и угловатым. Этот мальчик настолько чист и невинен, что мне становится легче от одного взгляда на него.

Прижимаю пальцы к руке, захватываю кожу и сильно сдавливаю.

— Ты прав. Это действительно помогает, Майк.

— А что ты видела такого страшного?

— Одного человека… — бормочу я.

В мыслях снова всплывает образ Артура с кольцом в руке. В его взгляде не было ни тени, ни намека на страдание или муку. Он был самим воплощением счастья, чем-то настолько прекрасным, что это казалось сюрреалистичным.

— И какой он был? Страшный?

Качаю головой.

— Нет, он… у него золотые волосы и глаза цвета меда. Он был невероятно красив, — признаюсь я.

Не знаю, стоит ли говорить об этом с больным ребенком из параллельного измерения. Но слова льются сами собой, этот разговор освобождает мою грудь от тяжести, которой я ни с кем не могу поделиться. И, возможно, дело в том, что в этом мире он сын моего отца, но я чувствую между нами некую связь.

Он начинает выстраивать кубики в башню:

— И что он делал в твоем сне?

Мои губы растягиваются в улыбке, почти ностальгической:

— Он просил меня выйти за него наперекор всему. — Поглаживаю большим пальцем безымянный палец левой руки, и меня пронзает странное ощущение — будто это кольцо действительно когда-то принадлежало мне. Я физически чувствую его отсутствие, и это оставляет во мне жуткую, сосущую пустоту.

— А у него был меч?

Поднимаю взгляд и вижу, что мальчик смотрит куда-то вправо от нас. Прослеживаю траекторию его глаз, и у меня едва не перехватывает дыхание. Артур идет уверенным, размашистым шагом, минуя одну кушетку за другой, под пристальными взглядами всех присутствующих. Его ни капли не волнует, что он находится посреди барака, забитого тяжелобольными людьми; он даже не замечает, что приковал к себе всё внимание своей царственной осанкой, мечом и элегантной одеждой. Впрочем, ему не привыкать.

На нем белая рубашка, подчеркивающая мускулистое тело, черные джинсы на высокой талии с коричневым ремнем и мокасины. Меч покоится в серых кожаных ножнах.

Он останавливается перед моей кушеткой, золотистые кудри слегка щекочут ему лоб, пока он подтягивает стул поближе к моей постели. Садится и совершенно буднично опускает меч на колени.

Его взгляд проникает мне до самых костей.

— Уходи.

На нас смотрят абсолютно все. Гвардейцы, медсестры и пациенты продолжают коситься в нашу сторону. Никто из них не знает, что перед ними принц Артур, никто, кроме личной охраны, ожидающей у дверей.

Артур наклоняет голову набок:

— Еще вчера ты смотрела на меня и ревела как маленькая девочка. А сегодня я прихожу тебя навестить, и ты так со мной обходишься? Пожалуй, тебе придется мне кое-что объяснить.

Когда барьер рухнул, я не смогла сдержать слез от увиденного в ментальном кошмаре. Я была не в силах отличить реальность от вымысла. Те эмоции казались настоящими, моими. Те крики, та кровь, та разрывающая боль.