Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

— Ты… ты начала… — нет. Не то. — Украшения его сестры?

— О, да. — Она сделала изящный глоток, на мгновение прикрыв глаза, когда проглотила. — Моя семья была ворами, маскирующимися под театральную труппу — должна сказать, я великолепно играла Мирибелль. Очень надёжный бизнес. Пока я не возомнила о себе лишнего и не попыталась обокрасть принцессу, но вот в чём дело с Дурлейном, понимаешь? Он простит тебе почти всё, если ты сделаешь это действительно, действительно хорошо.

Я моргнула.

Я подумала о цепях, спадающих с моих лодыжек.

О всех тех вопросах, которые мне не следовало задавать, о завтраке и рукояти Эйваз у бледного, изрезанного шрамами горла… и внезапно мир стал гораздо более понятным, чем был ещё пять минут назад.

— О, — выдохнула я.

Она подмигнула мне.

— Знакомо звучит?

Она говорила о моей магии? О чём-то, что Дурлейн рассказал ей с момента нашего прибытия? Или было что-то ещё, чего я не улавливала какой-то другой секрет, который она пыталась выудить из меня этим разговором?

— Возможно, — слабо ответила я, чувствуя непреодолимое желание спрятаться под одеялом, на котором сидела, или, наоборот, всё-таки вытолкать её за дверь. — Эм, почему ты вообще всё это мне рассказываешь?

— Ну, знаешь, — сказала она, бросив на меня задумчивый взгляд из-под светлых локонов. — Девушки должны поддерживать друг друга. Мир ведь суров, правда?

Это было красивое утверждение, а значит, скорее всего, бессмыслица.

— Ты надеешься, что я расскажу тебе, над чем работает Дурлейн?

Она расхохоталась, и этот смех был первым, что прозвучало в ней по-настоящему, не нарочитое хихиканье и не светский перелив, а полный, несдержанный взрыв веселья, от которого она откинулась в кресле, опасно покачнув бокал с вином.

— О, да ты умная. Неудивительно, что ты ему нравишься.

— Кто? Дурлейн? — Мой голос сорвался от абсурдности этой мысли. — Нет. Могу тебя заверить, совсем нет.

— Правда? — Она снова склонила голову, вытирая слезинку в уголке глаза кончиком мизинца. — Как любопытно. Я могла бы подкинуть тебе пару полезных мелочей, чтобы использовать против него, если захочешь. Не то чтобы у него было много слабых мест ну, кроме Мури, конечно. Ты знала, что он каждое утро делает ей причёску?

Мне стоило огромных усилий не поперхнуться снова.

Дурлейн?

Причёска его сестры?

— Почему? — выпалил я, прежде чем вспомнил, что именно такой реакции она и ожидала, и что было бы глупо продолжать этот неуклюжий допрос. — То есть, он…

— О, по всей видимости, она не подпускала к себе никого другого в годы после смерти их матери, — легко ответила Хевейн. — Бедная крошка. Ты, случайно, не знаешь, где она сейчас, если не путешествует с вами?

Вот оно.

Ещё один из тех небрежных вопросов, заданных с таким малым нажимом, что я могла бы ответить, даже не осознав, что меня вообще о чём-то спросили. Просто заботливая подруга интересуется любимой девочкой… но Дурлейн тогда бросил на неё тот ровный взгляд и сказал: «Не имеет значения», и я могла назвать очень, очень многих людей, которых предпочла бы разозлить, чем многоликого принца.

— Понятия не имею, — сказала я.

— Как умно, — с вздохом произнесла Хевейн, осушая бокал последним глотком. — Что ж, если когда-нибудь захочешь обменяться тайнами, дорогая, дай знать. И, к слову об обмене — не перейти ли нам к делу?

— К дел, к какому?

— Гарно. Одра Аверре. — Она подмигнула мне, роясь в многочисленных складках своих юбок, и её голос за одно мгновение сменился на деловой, практичный. — Думаю, лучше сказать тебе сразу, прежде чем Его Высочество решит оставить все свои таинственные планы при себе. Проблема, разумеется, в том, что политика Гарно туманна даже в лучшие дни, но нам очень повезло, что Одра здесь на Празднике Первых Плодов. Она сестра Анселета Аверре, который…

— …находится на горе Гарно, — закончила я, цепляясь за эту единственную знакомую нить с унизительным облегчением. — Я знаю.

— Знаешь? Очень хорошо. Так вот, Анселет прилежный писатель писем, даже если Одра далеко не столь прилежный их читатель, так что я позаимствовала несколько недавних посланий из её вещей, и вот… — Она вытащила стопку бумаг из какого-то скрытого кармана и победно помахала ими передо мной. — Бедняга не вдаётся в подробности, он очень серьёзен насчёт государственных тайн, но единственное, что он упоминает, это то, что ему предстоит вести переговоры об обмене людьми между Аверре и…

Она внезапно оборвала себя.

И только тогда ощутив, как движение отозвалось в моих мышцах, я поняла, что при этих словах резко выпрямилась на кровати.

— А. — Она снова сложила письма у себя на коленях. — Это полезно?

Обмен.

Людьми.

— Думаю, Дурлейн захочет это узнать, — выдохнула я, едва сдерживаясь, чтобы не рвануться с кровати и не выхватить у неё письма из рук. Не лучший способ отплатить за её гостеприимство и полезные сведения, конечно, но пропади оно всё. Киммура. Ларк. — Ты… ты не хочешь поговорить с Одрой? Потому что если нет…

— О, с Одрой нам возиться не нужно, — легкомысленно пожала плечами Хевейн. — Я нашла эти письма через несколько минут после того, как вы двое прибыли. Просто хотела убедиться, что сначала успею поболтать с тобой.

Я уставилась на неё.

А затем решила, что время вежливости прошло, пробормотала что-то вроде сбивчивой благодарности и убралась оттуда к чёрту.

Глава 12

Я не постучала.

Между воющим сигналом тревоги и ошеломлёнными вопросами, пульсирующими в моих жилах, не осталось места для таких незначительных вещей, как личное пространство и вежливость. Я лишь мельком взглянула в коридор, чтобы убедиться, что никто за мной не последовал, затем распахнула дверь в комнату Дурлейна, ворвалась в богато убранное помещение и захлопнула дверь за собой.

— Нам нужно…

И на этом всё закончилось.

Потому что в самом дальнем углу комнаты, где облако клубящегося пара окружало пламя свечей, а стены и пол были покрыты отполированной золотистой плиткой, Дурлейн резко поднялся из роскошной бронзовой ванны.

Обнажённый.

Время споткнулось и замерло, затаив дыхание, в оцепеневшем, мучительном неподвижии.

Я должна была отвернуться. Я должна была отвести взгляд. Было совершенно, предельно ясно, что мне следует отвернуться и отвести взгляд, потому что Ларк вышел бы из себя, если бы хоть на мгновение заподозрил это, и, в любом случае, я вовсе не хотела смотреть на проклятого Дурлейна Аверре и его проклятую обнажённую грудь и всё же я стояла и смотрела, в равной мере охваченная ужасом и притяжением, потому что…

Чёрт.

Его шрамы.

Жестоко убит, сказал он.

Его тело было стройным, сжатым в пружину орудием убийства, не широким и мощным, как у Ларка, но жилистым и смертоносным, каждый резко очерченный край мускула выцарапывал место для себя. Жилистые плечи, крепкие, как хлыст, и блестящие от влаги. Тёмные соски, резко контрастирующие с бледным, алебастровым цветом кожи. Пучок волос, ведущий, как стрелка, вниз туда, где декоративный край ванны обрывал детали, которые я отчаянно не хотела видеть… и затем шрамы.

Так много, так много шрамов.

Они тянулись беспощадными линиями вдоль его рёбер, там, где лезвия вонзались в кожу и обнажали кости под ней. Пробивали бицепсы и предплечья. Покрывали его бока и живот странными, кристаллическими пятнами, навсегда запечатлевшими следы ударов ног и кулаков.

— Они проявили изобретательность, пытаясь заставить меня говорить, — сказал он.

Раньше это не казалось таким реальным. Не казалось таким жестоким. Но, глядя на эти сверкающие шрамы, на туманы Нифльхейма, застывшие в ранах, которые его убили, я вдруг слишком ярко смогла представить, как выглядело его тело после смерти, как выглядела его смерть — медленная, мучительная казнь, которую я четыре года назад праздновала как справедливость.

Звук, которому я не смогла дать имя, вырвался из моего горла.