Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

— Не… в одиночестве, — прошептала я; слова едва формировались. — Ты… здесь.

Я услышала, как он вздохнул — странно раздраженный звук для такого древнего и могущественного существа. Да, я здесь. И я могу спасти тебя, если ты просто, — он сделал паузу с рычанием, — подойдешь ко мне.

— Зачем… утруждаться? — какое ему дело, буду я жить или умру? Как он меня назвал… легко поддающейся порче? Слабой?

Последовала долгая пауза, достаточно долгая, чтобы я задалась вопросом, не сдался ли он. Затем его голос вернулся, тише, чем раньше. Потому что ты… сильнее этого. Потому что ты заслуживаешь лучшего, чем умереть здесь. — Еще одна пауза, нагруженная неуверенностью. — Потому что я не могу позволить тебе умереть с мыслью, что ты для меня лишь развлечение.

Не то признание в заботе, на которое я могла бы надеяться, но по крайней мере честное. А разве не этого я хотела? Честности вместо манипуляций, правды вместо удобной лжи?

Пожалуйста, йшера, — добавил он. Попробуй.

Это слово… йшера. Я слышала его раньше. Называл ли он меня так в прошлом? Я не могла вспомнить, но знала, что если хочу спросить его, услышать это снова, мне придется пошевелиться.

Я сделала судорожный вдох: боль пронзила грудь. С мучительной медлительностью я повернула голову к углу, где сходились наши камеры, туда, где мне нужно было просунуть руку сквозь прутья и за угол стены, чтобы дотянуться до него. Это казалось за много миль отсюда, непреодолимым расстоянием сквозь ландшафт агонии.

Я смогу это сделать. Одно движение за раз. Маленькими шажками.

Мои руки дрожали от усилия, но я начала изнурительный процесс перемещения своего веса по грубому каменному полу: каждый отвоеванный дюйм был победой вопреки невозможным шансам. Кровь тянулась за мной, отмечая мой путь, как какая-то жуткая дорожка из хлебных крошек. Зрение то прояснялось, то меркло, сознание становилось чем-то хрупким, что грозило ускользнуть с каждой новой вспышкой боли.

Но я продолжала двигаться. Один рывок. Затем еще один. Затем еще. Каждое движение приносило новую агонию, но также и мрачное удовлетворение. Я не умру кротко на этом матрасе. Если уж умирать, то сражаясь, борясь, тянясь к единственному существу, которое могло бы меня спасти — не из доверия или привязанности, а из чистой, упрямой решимости продолжить собственную историю на своих собственных условиях.

Вот так, — пробормотал Смерть; его голос был таким нежным. Ты такая сильная. Еще совсем немного.

Я снова подтянулась вперед, игнорируя свежую порцию крови, вылившуюся из губ, влажный звук разорванной плоти, волочащейся по камню. Угол становился ближе, прутья моей камеры тускло поблескивали в слабом свете.

Так близко. Так, так близко.

С одним последним, колоссальным усилием я добралась до угла, моя правая рука вытянулась сквозь прутья; пальцы вслепую искали контакт, который был мне необходим для выживания.

— Смерть, — выдохнула я; слово было едва слышным. — Предвестник.

И затем, словно ответ на молитву, которую я не формировала сознательно, я почувствовала это — теплое, твердое давление его руки, сомкнувшейся вокруг моей.

— Ах ты упрямая девчонка, — пробормотал он: его голос больше не звучал в моей голове, а был реальным, слышимым, вибрирующим сквозь камень между нами. Его хватка на моей руке усилилась — не болезненно, а обнадеживающе, как физический якорь в мире, растворившемся в агонии и дезориентации. — Какая порочная вещь.

Несмотря на резкие слова, в его тоне слышалось что-то более мягкое — беспокойство, облегчение. Его большой палец нарисовал маленький круг на тыльной стороне моей ладони.

Улыбка появилась сама собой, грудь наполнилась от его прикосновения.

Боги, как же я скучала по нему.

Как это было возможно — быть такой злой, но все равно чувствовать такую безопасность, такое облегчение от простого прикосновения. Если бы я уже не истекала кровью, моя грудь могла бы разорваться надвое от того утешения, которое я почувствовала, когда его пальцы обвили мои.

Я могла отложить свой гнев на завтра.

— Ты что… ругаешь меня… пока я умираю? — выдавила я хрипло: мой голос был надломленным шепотом.

— Ты не умрешь сегодня, йшера, — ответил Смерть: низко и опасно. — Мир не готов к тому, что бы я сделал, если бы это, — его большой палец нажал на точку моего пульса, — остановилось.

У меня перехватило дыхание, но прежде чем я смогла даже попытаться ответить, я почувствовала изменение в воздухе, сдвиг давления, словно сама атмосфера внезапно стала тяжелее, более заряженной.

— Будет больно, — предупредил он сдавленным голосом. — Ты знаешь цену.

А затем я почувствовала ее — силу, древнюю и ужасную, перетекающую из его руки в мою. В отличие от божественной энергии Валена, которая рвала меня на части, как огонь, сила Смерти была холодной, неумолимой, как прилив, накатывающий на камень. Она не обжигала.

Она поглощала.

Ощущение быстро распространялось, перетекая от точки контакта на пальцах по руке, через грудь, скапливаясь в ранах, которые сила Валена проделала в моих боках. На мгновение этот холод стал почти облегчением, притупив боль, бывшую моей спутницей.

А затем пришло жжение.

Сила Смерти хлынула: больше не мягкий поток, а бурный поток, который затопил каждую вену, каждый капилляр, каждую клетку ледяным огнем. Я выгнулась, оторвавшись от каменного пола: крик вырвался из моего горла прежде, чем я успела подумать о том, чтобы его подавить. Рука, сжимавшая мою, напряглась, удерживая меня, пока мое тело билось в конвульсиях от силы божественной энергии, курсирующей по нему.

— Дыши, Мирей, — велел Смерть: его голос был властным, хотя и оставался нежным. — Продыши это. Впусти меня.

Я изо всех сил пыталась повиноваться, вталкивая воздух в легкие, которые хотели сжаться, борясь с инстинктом сопротивляться чужеродной силе, вторгшейся в мое тело. Постепенно, по крупицам, я сдалась этому процессу, позволяя энергии Смерти проникать глубже, распространяться дальше.

Раны на боках начали срастаться первыми: разорванная плоть и разорванные сосуды восстанавливались под руководством силы Смерти. Я чувствовала, как закрывается каждый слой — кожа к коже, мышца к мышце, сосуд к сосуду — странное, ползающее ощущение, словно насекомые копошатся под плотью. Оно жалило: миллион крошечных уколов боли, которые сливались в постоянное жжение, но это было терпимо по сравнению с тем, что было до этого.

— Хорошо, — пробормотал Смерть, его большой палец поглаживал мою руку в успокаивающем ритме. — Ты так хорошо справляешься, йшера. Худшее еще впереди, но ты так хорошо справляешься.

Предупреждение дало мне ровно столько времени, чтобы подготовиться, прежде чем ударила следующая волна — более сильная, более глубокая, более агрессивная, чем первая. Эта сила не просто текла по существующим каналам, она прокладывала новые, пробивая себе путь в те пространства, куда смертной энергии никогда не было суждено попасть. Она выжигала остатки магии крови Валена, ведя безмолвную войну за господство над моей плотью.

Я сильно прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать снова, почувствовав вкус свежей крови, когда зубы прокусили кожу. Большой палец Смерти остановился в своих поглаживаниях, словно почувствовав дополнительную рану, которую ему придется исцелить.

— В этом нет нужды, — мягко упрекнул он. — Боль предназначена для того, чтобы ее выражать, а не сдерживать. Выпусти ее, Мирей. Я слышал вещи и похуже твоих криков.

Словно получив разрешение, мое тело издало звук, который, казалось, исходил откуда-то глубже, чем из горла — протяжный вой, эхом отразившийся от каменных стен подземелья. Боль теперь вышла за рамки физической, проникая во что-то более фундаментальное. Я чувствовала, как сила Смерти обволакивает не только мое тело, но и нечто другое — нечто неосязаемое, но существенное.

Мою душу.

— Время расплаты, — прошептал Смерть: его губы были близко к прутьям, достаточно близко, чтобы я могла представить ощущение его дыхания у своего уха. — Постарайся расслабиться. Сопротивление делает только хуже.