Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

— Ну и положение у тебя.

Его акцент был почти неправдоподобно деревенским, речь медленной до такой степени, что неосторожные могли бы принять его за тугодума. Я знала лучше. Я годами наблюдала за ним, человеческий эквивалент пористой скалы: неподвижный, несдвигаемый, впитывающий всё вокруг, пока однажды не решит и тогда разорвётся.

Если он заговорил сейчас — значит, он собирался «разорваться».

Я могла только предположить, что это плохой знак.

— Пошёл ты.

Он посмотрел на меня из-под полуопущенных век, равнодушно и безразлично; даже его растрёпанные чёрные волосы не шелохнулись от морского ветра.

— Не я выбежал из той пещеры, так ведь?

— Вообще-то, — зло добавил Джей, его нож чуть дрожал в руке, когда он указал им на меня, — мы изо всех сил пытались тебя предупредить, неблагодарная тупица. Между прочим, это была моя лучшая бутылка с ядом, которую я там уронил.

Мои мысли споткнулись.

Та бутылка с ядом…

Уронил.

— Ты… что? — мои руки дёрнулись в цепях, словно всё могло быть так просто — нет, надёжно заперто. — Что ты имеешь в виду, ты…

С другой стороны обсидиановой равнины Беллок гаркнул:

— Эй! Никаких разговоров!

Джей закатил глаза, глядя на меня, как капризный паж, и повернулся к принцу.

— Она просит одеяло, лорд Беллок!

— Получит одеяло, когда приползёт сюда на коленях просить его. — Беллок оглядел меня, и злобный блеск в его глазах был виден даже с двух десятков ярдов. — Посмотрим, на что ещё она будет готова, стоя на коленях.

Я напряглась.

— Мерзость, — пробормотал Джей.

— Думаю, она укусит, — спокойно заметил Рук, пожав плечами, и так же спокойно они пошли прочь, не оглянувшись, словно никакого разговора и не было. Никаких разговоров.

Я смотрела им вслед — широкая, высокая фигура и короткая, худощавая — и чувствовала… что-то.

Не надежду, потому что я не была глупой.

Скорее…

Это было ожидание?

Охота была окончена. Игра проиграна. Я была практически мертва, и если только Рук и Джей не вонзят нож в королевскую спину Беллока, это уже не изменить — а ведь они могли сделать это ещё недели назад, если бы захотели. Значит, я всё равно умру — без ножей, без пальцев, заливая кровью бальный зал Аранка. Я всё равно больше никогда не увижу холодное, трусливое, мучительно красивое лицо Дурлейна и буду проклинать своё глупое, жаждущее сердце, пока оно наконец не остановится.

Но кое-что могло произойти до этого.

Рук заговорил, а Рук никогда не говорил просто так. Они что-то планировали. Возможно, планировали уже несколько дней.

Но день прошёл в глухой, ноющей дымке страха — и вечер тоже. Птицы больше ко мне не подходили. Беллок — тоже; он расхаживал вдоль края утёса, словно хозяин, осматривающий свои владения, всё ещё, похоже, готовый к возвращению Дурлейна. Я унизительно справила нужду за валуном, пока Джей стоял с другой стороны на страже, и даже тогда этот мелкий ублюдок не проронил ни слова; лишь взгляды пересекались между Руком и мной, когда он под вечер подбежал и швырнул мне в колени кусок хлеба.

Возможно, я что-то упустила.

Возможно, я всё поняла совершенно неправильно. Я ведь часто всё понимала неправильно — Ларк повторял мне это тысячу раз… а потом, с другой стороны, Ларк был лжецом.

Ларк был лжецом, и, чёрт возьми, что я вообще делаю — снова добровольно проваливаюсь в ту же оцепеневшую, безнадёжную яму, в которую падала без него? В Свейнс-Крик я даже не пыталась. Невозможно выкарабкаться из могилы, если ты едва знаешь, что такое свежий воздух. Но теперь я его почувствовала — и даже исчезновение Дурлейна не могло стереть это из моей памяти — и, чёрт побери, падать ниже уже некуда. Я могла лишь вонзить ногти в грязь и посмотреть, как далеко это меня заведёт.

А если я права? Если я увидела именно то, что думаю?

Джей и Рук пытались мне помочь. Это казалось фактом, как бы ошеломляюще это ни звучало. Даже на болотах Брейн Джей на самом деле не нападал на меня — лишь угрожал, и теперь, если подумать, это могло быть настоящим предупреждением. Значит, они хотели, чтобы я ушла, а это предполагало некое сочувствие к моему положению; возможно, они и сами больше всего на свете хотели бы отвернуться от горы Эстиэн навсегда.

И это, в свою очередь, ставило вопрос — почему они этого ещё не сделали.

Ни Аранк, ни Беллок не имели власти в этом королевстве. Здесь не было ни птиц, ни старост Эстиэн, ни шпионов, доносящих во двор. Если бы Рук и Джей захотели уйти, им было бы достаточно перерезать Беллоку горло во сне; убийство осталось бы нераскрытым, и…

Постой.

Чёрт.

Мне следовало бы знать лучше после недель в компании некроманта. Убийство осталось бы нераскрытым — если только жертва не вернулась бы.

И тогда всё встало на свои места, всё стало ясно. Я слишком хорошо знала, что у Аранка есть маги, возвращающие мёртвых. Разумеется, у этого ублюдка была бутылка крови его брата, на всякий случай. И, конечно, Рук это знал, а значит, он не мог убить Беллока, потому что рано или поздно того вернули бы к жизни, и ни он, ни его брат не успокоились бы, пока не заполучили дерзких вредителей, посмевших убить будущего короля.

Значит, если они хотят выбраться…

Кто-то другой должен взять вину на себя.

Кто-то, например, у кого уже ничего не осталось. Кто-то, кто и без того навлёк на себя гнев королевской семьи Эстиэн так, что дальше некуда, у кого не осталось ни союзников, ни опоры в мире и кто, возможно, готов совершить ещё один акт измены ради последнего, отчаянного шанса на свободу.

Я жевала свой хлеб, пока небо над головой темнело от серебристого к свинцовому, и думала.

Ночь уже окончательно опустилась, когда я поднялась на дрожащих ногах, стряхнула с себя крошки и гравий, насколько позволяли связанные руки, и побрела к дальнему краю утёса. Беллок сидел там, как и большую часть дня, наблюдая за пляжем — ожидая угрозу, которая могла появиться, а могла и не появиться.

Многоликий принц.

Я едва ли могла винить его в том, что он подозревает Дурлейна в какой-нибудь изощрённой уловке, несмотря на исчезнувшую лошадь. От меня он, впрочем, едва ли ожидал хитрости. И был прав — потому что я чувствовала себя птенцом, впервые держащим нож, пока осторожно пробиралась по неровному камню — словно ложь на моём языке уже была написана у меня на лице, моя отчаянная попытка интриги настолько прозрачна, что вызывает лишь смех.

Но это было всё, что у меня осталось.

Даже сейчас мои руки всё время тянулись к ножнам на бёдрах, и каждый раз меня накрывала волна тошноты, когда я находила лишь пустоту.

Беллок, должно быть, услышал меня, но его широкая фигура не повернулась, пока я не подошла почти вплотную. Даже тогда он лишь бросил взгляд через плечо, не отрывая локтей от колен; жирная ухмылка, расползшаяся по его лицу, заставила мою кожу захотеть съёжиться и спрятаться.

— Милорд? — сказала я, голос всего на долю выше обычного.

— Ах, Хищная птица из сем. соколиных, питающаяся насекомыми и мышами… — Его ухмылка стала шире. — Пришла за одеялом?

— Я хотела спросить у вас несколько довольно глупых вопросов, милорд. — Покорность. Это всегда было ключом к тому, чтобы удержать руку Аранка подальше от моего горла: принизить себя, возвысить его, дать ему повод греться в собственном превосходстве. — Я начинаю понимать, что… что неправильно поняла многое из происходящего. Я была бы очень признательна за ваши объяснения.

Он какое-то время рассматривал меня.

— Вот как?

Я заставила себя не ёрзать под его взглядом. Не спорить. Не оправдываться.

Это оказалось легче, чем я ожидала. Взгляд Беллока был неприятным и проникающим, но он и близко не стоял с тем, как Дурлейн умел вскрывать тебя взглядом — грубый удар против тонких инструментов хирурга. Прошло несколько мгновений, и затем он снова повернулся к пляжу внизу и протянул:

— Спрашивай, Найтингейл.