Искушение зла (ЛП) - Бассетт Дженни

Красный туман вокруг него сгущался всё сильнее, чем больше он думал об этом, и воздух вокруг него мерцал угрозой магии. Он стиснул зубы и удержал свои мысли под контролем, мышца на его челюсти подёргивалась от напряжения.

Когда последнее тело было без церемоний сброшено на кучу, он пошёл обратно к лагерю, напрягая плечи так, словно шёл против сильного ветра, и последняя нить его самообладания с каждой секундой всё больше распускалась.

Пламя разгорелось ярче при его возвращении, ободряюще потянувшись вверх, когда он пронёсся мимо. Они коснулись лаской пальцев, которые он опустил к ним, но даже их прикосновение не смогло вернуть его назад — не в этот раз. Ему нужно было превращение. Сейчас.

К его облегчению, Аэлия погрузилась в глубокий сон, и медленный ритм её дыхания был музыкой для его ушей.

Схватив свой меч из того места, где он спрятал его в своём мешке, он развернулся на пятках и побежал.

Он бежал так, как не позволял себе бежать уже слишком давно, и сама сладость того, что он доводил себя до предела своих возможностей, была маленьким освобождением. Свет луны был глубоко погребён за облаками, но его шаги были столь же уверенными, сколь и бесшумными, когда он уносился прочь от Аэлии, как можно дальше, прежде чем уступить магии.

Один, на бескрайних просторах равнин, он почувствовал, как это очищает его душу. Его кровь бурлила от этой силы, и он вздохнул, закрыв глаза от освобождения. Когда он снова открыл их, он смотрел уже новыми глазами.

Каждое живое существо затаило дыхание, и сама ночь, казалось, содрогнулась перед Драконом, которого узрела.

Киран мял землю своими когтями, наслаждаясь силой в каждом сухожилии своего существа в этот единственный миг неразбавленного блаженства. Он расправил крылья — настолько чёрные, что они показывали самой ночи, из чего состоит истинная тьма, поглощая любой свет, который осмеливался проявиться в его присутствии.

Он подался назад на задние лапы, мышцы его бёдер напряглись под ним, когда он рванулся в небо. Там, бросая вызов притяжению, бросая вызов самому миру, он чувствовал себя свободным. Освобождённым той самой частью себя, которую он держал в плену, тщательно скрытой и спрятанной от остального мира.

Прошло совсем немного времени, прежде чем он нашёл то, что искал.

Он знал, что их нападавшие были частью более крупной группы, и Киран не собирался рисковать ещё одной засадой со стороны тех друзей, которые могли прийти на поиски, когда воры не вернутся. Костры лагеря далеко внизу показывали силуэты караванов, не слишком отличающихся от перегринианских, но эти отбросы не интересовались торговлей. Не тогда, когда можно было получить чистую прибыль, грабя беззащитных на дорогах — а таких теперь было слишком много, с тех пор как астреанцы сжигали целые деревни дотла.

Киран позволил себе плавно скользнуть к земле, его крылья беззвучно рассекали ночной воздух, и он совершил превращение в тот самый момент, когда его когти коснулись травы.

Его ноги в сапогах коснулись земли, выдав себя лишь тихим вздохом смятых стеблей, и он побежал — больше зверь, чем человек — к мягкому мерцанию огней вдалеке.

Лагерь был большим — впечатляющим сборищем самых худших извращений, какие только мог предложить Демуто, пятном на стране, и без того испещрённой несправедливостями. Пятном, которому он не позволит приблизиться к Аэлии — больше никогда.

Он выхватил меч, и смерть свистнула в знак одобрения, когда он рассёк им воздух, обрушив его в грудь своей первой жертвы. Лагерь мог быть большим, но не останется ни одного выжившего, чтобы рассказать о чудовище, которое убивало со скоростью, недоступной ни одному смертному человеку, которое прорывалось сквозь них, как воин из забытого времени.

Кирану не нужно было сдерживать себя, как это было, когда Аэлия смотрела. Он выпустил на волю зверя внутри себя, и тот прорычал свой путь через лагерь.

К тому времени, когда он закончил, единственным движением в лагере оставалось мерцание костров, и даже они, казалось, съёжились перед ним.

Боги, как же он скучал по полётам. Почти так же сильно, как скучал по сражениям — настоящим сражениям. Теперь, когда ветер нёс его сквозь ночь, а существо внутри него было тише, чем за многие месяцы, он чувствовал себя другим человеком.

Он смаковал ощущение прохладного воздуха, мчащегося по его чешуйчатому телу, чувствуя, как он расступается у его носа, прежде чем волнами прокатиться по нему до самого кончика хвоста. Его вылазка в Демуто оказалась плодотворной — почти две трети артемиан из его списка уже были вычеркнуты, — но невозможность свободно совершать превращение дала о себе знать.

Любому артемиану было тяжело долгое время не совершать превращение: накопление магии переходило за грань простого дискомфорта, приближая их к их второй природе. Артемиан, рождённый хищником, мог бороться со своей естественной склонностью к агрессии, доминированию и неповиновению, тогда как те, кто был

рождён добычей, могли погружаться в тревогу и покорность. Для Дракона это было тем же самым, только в тысячу раз хуже.

Его голова была яснее, чем за последние дни, и правильный путь лежал перед ним, очевидный в лунном свете.

Киран вырос рядом с человеком, чей разум и душа были разрушены парной связью. Халед боролся с ней достаточно долго, чтобы вырастить Кирана, став для него большим отцом, чем когда-либо был его собственный, обучая Кирана пользоваться редкой огненной магией их народа. В глазах Кирана Халед спас его, показав силу самоконтроля, когда так многие из их народа погрузились в самые худшие стороны самих себя.

Но даже Халед, Мастер в войне Двух королей, прославленный своей непоколебимой дисциплиной, оказался не в силах противостоять разрушению парной связи. Киран видел это собственными глазами — в ту последнюю ужасную ночь, когда Драконы ступили на землю Демуто. Его пара умерла, и Халед, самый могущественный Дракон из живущих, обратил почти каждую душу, восставшую против них, в пепел.

Так мало Драконов всё ещё обладали способностью владеть огненной магией, что никто не мог его остановить; ни у кого даже не было шанса.

Теперь, когда Халеда не стало, именно Киран будет неостановим.

И потому с полной убеждённостью он принял своё решение. Он должен оставить Аэлию.

Он вернётся в лагерь, соберёт вещи и вылетит вперёд — разведать расположение Бесеркира с неба. Именно так, как ему следовало сделать ещё несколько дней назад.

Эта мысль разрывала его изнутри, и тянущее чувство в груди стало сильнее, чем когда-либо с тех пор, как он поцеловал её, но теперь, когда он знал, что это такое, он будет бороться с этим. Каждым волокном своего существа.

Внезапно его зрение дрогнуло. Травянистые равнины под ним исчезли, и он обнаружил себя стоящим в кричащей толпе, где вокруг него разразился полный хаос. Деревья, тёмные и угрожающие, нависали сверху, их ветви тянули к небу костлявые пальцы. Дым наполнял воздух, и он закашлялся от его едкого укуса, когда тот наполнил его лёгкие.

Так же быстро, как оно появилось, видение исчезло, и его сердце подпрыгнуло к горлу, когда он обнаружил, что стремительно пикирует к земле. Он резко распахнул крылья и мощно взмахнул ими, чтобы вернуть потерянную высоту.

Что это, блядь, было? Он моргнул и покачал головой, полностью дезориентированный.

Он выровнялся на безопасной высоте, слишком высоко, чтобы кто-то мог принять его за нечто большее, чем за птицу, даже если ему не повезёт пролететь над артемианом с особенно острым зрением. Его глаза нервно метались по сторонам, и как раз в тот момент, когда он подумал, что всё это, должно быть, было какой-то галлюцинацией, вызванной стрессом, его зрение снова изменилось, и он вновь оказался под деревьями, среди панически мечущейся толпы.

Его тело двигалось само по себе, и он увидел Бесеркира, нависшего над пожилым мужчиной, который бесстрашно смотрел на него снизу вверх, несмотря на иссохшую руку, спрятанную в его куртке. Ужас вспыхнул в нём, когда Бесеркир медленно поднял клинок над головой, словно у него было всё время мира. Его тело попыталось рвануться вперёд, сквозь людей, толкавших его и заслонявших обзор на однорукого мужчину, но что-то удерживало его.