Лунный цветок (ЛП) - Анастаси Шайна

Даже зная, что он не ранен и кровь на нем — не его собственная, я хочу помочь.

— Ты очень… заботливая, — произносит он.

Я провожу мокрой тканью по его заостренным когтям, пока они не начинают мерцать черным, избавляясь от красных потеков.

— Я часто слышу это от друзей.

Когда я поднимаю глаза, в глубине смотрящих на меня алых зрачков мелькает мягкость. Мои пальцы скользят по тыльной стороне его ладони; я нежно держу его руку, утопая в этом взгляде.

— У тебя есть возлюбленная?

Его глаза расширяются от вопроса, и мои тоже. Я откашливаюсь, разжимая хватку, и отворачиваюсь, чтобы прополоскать полотенце в раковине. С каждым моим движением из ткани вымывается алая струя, и я изо всех сил концентрируюсь на деле, внутренне крича от того, что только что ляпнула.

— Я имею в виду кого-то, кто обрабатывает твои раны, — пытаюсь я исправить ситуацию тонкой ложью. — Есть ли кто-то, кто о тебе заботится? Ты говорил, что ночные странники не размениваются на случайные связи, так что…

Я вру. Вру напропалую из-за этого словесного поноса.

— Нет, — отвечает он, и я слышу замешательство в его голосе. — Нет.

Я киваю.

— Логично. Ты никого не целовал до меня, так что это имеет смысл. Если бы у тебя кто-то был, ты бы уже целовал её.

— Полагаю, что так…

Между нами повисает странный, наэлектризованный воздух, и виной тому я. Не следовало входить в ванную. Не следовало быть здесь, ухаживая за ночным странником, который даже не ранен.

— Ладно, я пойду, — выпаливаю я и бросаюсь к двери, но его когтистая рука хватает меня за запястье, заставляя замереть. Всё моё тело деревенеет. Я оборачиваюсь и вижу, как он протягивает ко мне вторую руку, но выражения лица за тенями не разобрать. О чем он думает?

— Полотенце, — говорит он, забирая ткань, в которую я вцепилась, как в спасательный круг. — Мне нужно смыть остатки крови.

Я быстро всовываю полотенце ему в ладонь, разворачиваюсь и на негнущихся ногах иду к кровати. Пятна крови испортили простыни, поэтому я срываю их и швыряю в угол. Я сажусь на матрас, пока ночной странник выходит и снова скрывает ванную за панелью стены.

— Ты довольно неловкая, — замечает он, и моё лицо вспыхивает. — И твоё сердце сейчас бьется очень быстро. Поразительно.

Вцепившись в колени и сверля взглядом пол, я спрашиваю:

— Чего ты от меня хочешь, ночной странник? Зачем ты снова меня позвал?

— Мне нравится твоя компания. И еще я хотел узнать, решилась ли ты выпить моей крови.

— Нет, — отрезаю я, поворачиваясь к нему, когда жар наконец спадает с моих щек. — Мне это не интересно.

— Тогда почему ты здесь?

— У меня есть к тебе вопросы.

Его тени шевелятся, словно смеясь надо мной.

— И ты хочешь, чтобы я отвечал без своего «языка лжецов», верно?

Я твердо киваю.

Тьма приходит в движение, и я замираю, когда он садится на кровать рядом со мной. Пружины протестующе стонут, наклоняя меня в его сторону, и я слегка отодвигаюсь.

— Я отвечу, только если ты согласишься ответить на один мой вопрос.

Мои ладони скользят вверх-вниз по бедрам, по грубой ткани белого платья.

— Посмотрим.

Он хмыкает и откидывается назад, упираясь когтистыми руками в матрас. Тени окутывают его, как бархат, обнажая мускулистый силуэт мужчины. Остатки слюны во рту мгновенно высыхают, и я поспешно отвожу взгляд от его напряженного пресса.

— Сая, доставь мне удовольствие.

Ему забавно. Он находит это чертовски смешным.

Я откашливаюсь, выпрямляюсь и, не сводя глаз с двери, спрашиваю:

— Что ты делал до того, как попал в Территорию Кормления Дарковиша?

Краем глаза я вижу, как он постукивает когтем по кровати; алые глаза слегка сужаются.

— Искал лекарство.

Я поворачиваюсь к нему, глядя в темноту его лица с искренним любопытством:

— Лекарство от вампиризма?

Надежда пропитывает мои слова. Надежда, что я смогу избавиться от этой оболочки, так плотно сковавшей моё тело. Хоть что-то, что помогло бы освободиться от того, что я ненавидела всю жизнь. Я смогу стать че…

— Нет, — говорит он прежде, чем надежда успевает пустить корни. — Солнечный свет. Чтобы иметь возможность ходить под солнцем. Бодрствовать днем. Снова увидеть светило.

Я медленно моргаю, и разочарование сменяется тихим удивлением.

— Вы не можете бодрствовать днем?

— Нет. Не можем. С наступлением сумерек нас начинает затягивать сон, и мы должны найти безопасное место до рассвета.

Я опираюсь на стонущие пружины и кладу руку на матрас.

— Где ты спишь, когда уходишь отсюда?

— В вентиляционной шахте. — Его глаза щурятся. Он улыбается. — Иногда я наблюдаю за тобой после пробуждения.

Я корчу гримасу:

— Не делай так. Это странно.

— Ты прячешься даже во сне, — продолжает он. — Закутываешься в одеяла, будто боишься, что твой гламур перестанет работать, пока ты спишь.

Мои глаза сужаются еще сильнее:

— Ты еще и мысли читать умеешь?

— Конечно, — усмехается он.

У меня невольно проскальзывает улыбка. Его смех заразителен. Притягателен. Раздражающе пленителен. Откашлявшись, я снова отворачиваюсь к двери.

— Где это лекарство?

— Не знаю. Если бы знал, оно бы уже было у меня.

— Тогда откуда ты знаешь, что оно вообще существует?

Он начинает быстрее постукивать пальцем по кровати.

— Когда Мать исчезла, пошел слух, что она что-то оставила после себя. Частицу себя. Серебряную слезу. Даже в слухах есть зерно истины, и, судя по голосам биолюдей, известных как истребители, я не удивлюсь, если они знают, где искать, — его глаза сужаются, а тени вокруг него расширяются. — Они вечно ищут то, что можно разрушить. То, что можно подчинить.

— Ты их ненавидишь?

— А за что их любить?

Я просто пожимаю плечами в ответ.

Он снова коротко смеется, и тени успокаиваются.

— Твоя очередь. Что ты будешь делать, когда покинешь Дарковиш?

Я хмурюсь:

— Помогу друзьям найти их семьи.

— И всё?

— И всё…?

— Это всё, чего ты хочешь?

Мои пальцы подергиваются на матрасе.

— Джакс хочет, чтобы я пошла в его поселение.

Ночной странник выпрямляется:

— А ты — нет?

Я сжимаю губы и отвожу взгляд от этих пронзительных глаз, уставившись на свои руки и заусенцы на пальцах.

— Что, если однажды я не смогу удерживать гламур и окажусь за стенами среди людей, которые увидят во мне врага? Как бы я ни хотела этого, мне страшно, потому что я — вот это.

— Ты — это ты.

Я слабо, натянуто улыбаюсь.

— Я не особо себе нравлюсь, ночной странник. Меня прятали, я не могла играть с ровесниками. Я боялась, что однажды укушу их. Выпью их кровь. Потеряю разум и убью их, — я сцепляю руки, моё тело невольно наклоняется к нему. — Я до сих пор этого боюсь.

— Тебе не следует бояться самой себя.

Повернувшись к нему, я говорю:

— У всех есть страхи. Уверена, у тебя они тоже есть.

— Только один, — признается он, слегка наклонив затененную голову. — Недавнее приобретение.

Мои пальцы дрожат.

— Справедливо будет, если ты откроешь свой страх теперь, когда я поделилась своим.

Он мрачно усмехается, наклоняясь ближе ко мне и склонив голову набок. Тени вокруг него трепещут, купаясь в его эмоциях.

— Что ж, я боюсь тебя.

У меня вырывается судорожный вздох.

— Я боюсь, что, когда взойдет Красная луна, ты умрешь, а я этого не хочу, kamai.

— Почему?

— Разве это не очевидно?

В его глазах — нежность, они превращаются в омуты, чей взгляд опускается к моим губам. По коже пробегает покалывание; тени приходят в движение, касаясь обнаженной плоти, прижимаясь ко всему телу, словно отпечатки пальцев.

Дыхание становится прерывистым, но это не страх. Мои мышцы напрягаются, я наклоняюсь туда, где должен быть его рот. Что-то внутри меня оживает, зажженное мягкими словами. Это трудно описать, но пока его тени танцуют вокруг моего тела, заманивая меня к нему, я чувствую себя пойманной — как в тот первый раз, когда он меня укусил. Но на этот раз я хочу быть пойманной. Оказаться в ловушке существа, которое могло бы убить меня в мгновение ока, если бы захотело.